лазеры, МРТ и мониторы двадцать первого века на тяжелые советские скальпели из углеродистой стали.
Дверь робко скрипнула. На пороге возникла новенькая операционная медсестра Катенька — совсем юная, в трогательном накрахмаленном колпаке, с румянцем во всю щеку от беготни по морозным переходам и глазами, полными абсолютного, безоговорочного девичьего обожания.
— Альфонсо Исаевич, — она смущенно опустила взгляд на свои аккуратные туфельки, краснея под его внимательным прищуром. — Там Петра Сергеевича опять… ну, штормит после выходных. А у нас сложная резекция через двадцать минут. Консилиум вообще сказал, что случай безнадежный, главврач рвет и мечет, требует отменить операцию и не портить больнице статистику.
Змий мысленно чертыхнулся, вспомнив своего бессменного анестезиолога, но на лице не дрогнул ни один мускул. Он затушил сигарету о край тяжелой хрустальной пепельницы и плавно, по-кошачьи шагнул к девушке.
— Передай Петру Сергеевичу, Катенька, что если он через пять минут не будет дышать на пациента исключительно чистым кислородом, я лично заспиртую его в банке для анатомички, — баритон хирурга звучал обволакивающе мягко, но от этой бархатности по спине пробегал холодок. Он чуть склонился, заглянув в глаза сестричке, и выдал свою фирменную, обезоруживающую полуулыбку. — А главврачу передай, что я уже вымыл руки. И, кстати, Катюша, этот морозный румянец тебе чертовски к лицу.
Девушка вспыхнула еще ярче и пулей вылетела в коридор, едва не забыв, зачем вообще приходила.
Ал усмехнулся, поправляя манжеты. Этот мир был по-своему наивным, местами неповоротливым, но в нем была потрясающая, живая красота. Да, здесь не было томографов, а достать импортный шовный материал было сложнее, чем билеты на премьеру в Большой театр. Но именно здесь его руки творили настоящую, не испорченную коммерцией магию.
Он вышел из ординаторской, чеканя шаг по блестящему, вымытому с мылом линолеуму. Впереди его ждал пациент, которого местная профессура уже мысленно списала в архив. Абсолютно безнадежный случай для тысяча девятьсот семидесятого года. И идеальная сцена для бенефиса хирурга, который привык переписывать правила игры на ходу.
В предоперационной густо пахло спиртом и кипящей в автоклаве сталью. Петр Сергеевич, бледный и помятый, уже суетился у старенького наркозного аппарата, стараясь не смотреть в глаза начальству. Ал молча подошел к раковине, открывая воду. Маска светского льва и циничного бабника слетела с него в ту секунду, когда жесткая щетка коснулась кожи. В его потемневших глазах загорелся холодный, расчетливый азарт человека, который собирается в очередной раз обмануть саму смерть.
Операционная встретила его густым запахом йода, эфира и слепящим светом огромной бестеневой лампы, похожей на летающую тарелку. Ал шагнул в помещение, привычно держа вымытые до локтей руки перед грудью. Катенька тут же вспорхнула навстречу, ловко накидывая на его широкие плечи хрустящий стерильный халат и завязывая тесемки на спине.
В помещении стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только перед прыжком в неизвестность. Местные хирурги-ассистенты переминались с ноги на ногу, бросая на столичного пижона скептические взгляды. Для них пациент на столе был уже ходячим, а точнее, лежачим мертвецом.
— Петр Сергеевич, — голос Ала разрезал напряжение ровно и властно, словно хорошо заточенный клинок. — Как наш гость?
— Давление сто десять на семьдесят, Альфонсо Исаевич, — хрипло, но на удивление бодро отозвался помятый анестезиолог из-за своего аппарата. Угроза провести вечность в банке со спиртом явно подействовала на него лучше любого рассола. — Спит как младенец. Дыхание ровное.
— Вот и славно. Катюша, скальпель.
Девушка вложила в его раскрытую ладонь тяжелую, ребристую рукоять советского инструмента. Металл привычно и приятно холодил кожу сквозь тонкую перчатку.
Ал склонился над столом. В его движениях не было ни грамма суеты, свойственной многим местным светилам. Только колоссальный опыт и идеальная, выверенная до миллиметра мышечная память. Первый разрез получился настолько стремительным и чистым, что пожилой хирург, стоявший на ассистенции, невольно крякнул от удивления. Никаких лишних кровотечений, никакого копания в тканях. Змий раздвигал края раны так уверенно, словно читал открытую книгу.
— Зажим Кохера. Отсос. Живее, господа, мы здесь не профсоюзное собрание проводим, — негромко, но безапелляционно командовал он, не отрывая взгляда от операционного поля.
Его длинные пальцы работали с немыслимой для семидесятых годов скоростью и грацией. Внезапно тяжелая дверь операционной приоткрылась, и на пороге возникла грузная фигура главного врача. Борис Ефимович был красен, зол и явно настроен на скандал.
— Альфонсо Исаевич! Это форменное самоуправство! — зашипел он, не решаясь переступить черту стерильной зоны. — Консилиум признал опухоль неоперабельной! Вы портите нам квартальную отчетность! Если он умрет на столе…
— То я лично напишу объяснительную на имя министра, Борис Ефимович, — спокойно, даже не повернув головы, ответил Ал. Его руки продолжали ювелирную работу в миллиметре от аорты пациента. — Но пока что умирать здесь собираетесь только вы — от нервного истощения. Катенька, милая, лигатуру.
— Слушаюсь, Альфонсо Исаевич, — пискнула медсестра, мгновенно подавая нужную нить. Она смотрела на руки хирурга с таким восхищением, словно перед ней выступал лучший фокусник страны.
— Да как вы смеете… — главврач задохнулся от возмущения, теребя лацкан своего пиджака. — Я немедленно звоню вашему отцу!
— Звоните, Борис Ефимович, — на губах Ала под хирургической маской заиграла искренняя, хулиганская улыбка, а руки ни на миллиметр не сбились с ювелирного ритма. — Только учитывайте разницу во времени и стоимость связи через коммутатор. Исай сейчас в Гаване, пьет ром с местным министром. А я только вчера сошел с трапа самолета, и, признаться честно, этот московский мороз бодрит лучше любого кубинского кофе.
— Передавайте отцу пламенный привет, — добавил Змий в спину опешившему начальнику. — И скажите, что его сын только что успешно выделил и перевязал сосудистую ножку той самой неоперабельной опухоли.
Ассистенты над столом дружно ахнули, синхронно подавшись вперед. То, что еще час назад казалось медицинской фантастикой и верной смертью, сейчас методично, шаг за шагом превращалось в блестящую победу. Узел затянулся туго и надежно. Ал извлек скальпелем пораженную ткань и с глухим стуком бросил ее в металлический лоток.
Главврач в дверях тяжело сглотнул, шумно выдохнул и, не найдя больше слов, тихо прикрыл за собой дверь, оставляя бригаду в покое.
Ал начал накладывать внутренние швы. Красиво, ровно, стежок к стежку. Только сейчас, когда пик напряжения спал, он почувствовал, как наваливается тяжелая, тягучая усталость от смены часовых поясов. Вчерашний перелет через океан давал о себе знать тупой болью в висках, но адреналин от спасенной жизни перекрывал всё.
Спустя сорок
