сговариваешь? – насупился принц. – А не он ли заслал тебя, ведьма?
– Не будет битвы, что ты. А как оно будет… расскажу, коль согласишься.
– Ну ладно. – Он отряхнул ладони друг о друга и снова руки на груди скрестил. – И в чем твоя корысть? Про очищение души я уже слышал, теперь давай правду.
Наина почти искренне улыбнулась. Надо же, и у дураков случаются просветления.
– Не то чтобы корысть… пустяковая просьба. Я поведаю тебе, как наказать сестру, забрать Людмилу и убить Руслана, а ты отдашь мне меч, что при нем будет.
– Что, больно ценный? – тут же подобрался Фарлаф.
Аль принцам за морем сокровищ не дают?
– Ничуть. Большой, конечно, но, сам увидишь, безделушка, с твоим и вовсе не сравнится. Мне ж дорог он как память.
Наина затихла, и он с ответом не торопился. Все в куколь ее пялился и будто даже… думал? Похвально, но как же некстати.
Света в корчме стало совсем мало, солнце за город укатилось, а скоро и за холм спрячется, и коли не успеть домой к верному часу…
Любимый осерчает.
– Уговор, – наконец произнес Фарлаф и тоже на стол локтями оперся. – Но если обманешь, ведьма…
Наина выдохнула.
– Не обману, милый, не обману. Таким счастливым тебя сделаю, что еще деткам сказывать будешь о доброй чаровнице.
Глава II
Шапка-невидимка исчезла.
И как бы забавно это ни звучало, Людмиле было не до смеха – сердце переполнял гнев.
Она ведь ею даже не пользовалась!
Ну, может, пару раз надевала, чтобы промчаться по северному крылу и ощутить дарованные чарами силу и ловкость. Но больше не подслушивала наложниц и за Черномором не подглядывала, как бы ни подмывало, как бы ни тянулись руки к столику у окна, на котором все эти дни и хранилась шапка, покачивая на ветру кисточкой золотой.
Черномор хотел видеть Людмилу, и она позволила, а потом как дурочка верила, будто, не отняв украденное, он проявил доверие. Доброту. Любовь?..
Вот только уничтожить всё это оказалось слишком уж просто. Хватило одного короткого «нет».
Пожалуй, кабы не это «таинственное» исчезновение, Людмила бы еще долго собиралась с духом, потерянно бродила по дворцу, сама с собою спорила и однажды, устав от грусти и сомнений, семь раз открыла дверь. Она бы объяснила, мол, мысль ведь что птица певчая – как ни плени ее, все одно упорхнуть может, – и разве ж гоже зло таить за такую вот невольную думу. Она бы рассказала, что всем нутром к Черномору тянется, что понимает его как никто и никогда-никогда нарочно не обидит.
Она бы позволила себя поцеловать, а то и… сама бы поцеловала.
Но шапка исчезла, а кинжал в серебряных ножнах остался, под перину спрятанный, и неустанно напоминал о том, как скор колдун на суждения и расправу. О том, что с ним Людмила останется в той же клетке, в какой всю жизнь провела. О том, что всякий ее выбор должен чужой воле подчиняться.
«Не отпускаю».
– Да кто тебя спрашивает!
Людмила искала. Теперь гораздо рьянее, чем прежде. Искала волшебные ходы и сокрытые лестницы, ощупывала стены и срывала занавески, распахивала двери по пять, десять, пятнадцать раз и смотрела, как меняются горницы.
Но пока нашла только книгу на чуждом языке, явно позабытую одной из наложниц, и несчастного заплутавшего крокодела. Угрюмого, заплаканного. Все это надо было вернуть хозяйкам, и, как ни странно, затея заглянуть в гарем уже не казалась столь ужасной. Ведь Людмила явится туда не тайком, под мороком, а с гордо поднятой головой и… попробует выведать у девиц что-нибудь важное.
Дамнэйт немногое ей поведала, другие лишь витающие в северном крыле чары припомнили, но вдруг самые тихие и молчаливые живут здесь дольше и знают больше? Вдруг не останутся они равнодушны к ее беде?
Перед крокоделом пришлось не одну часть отплясывать, чтобы он поднял-таки мокрые от слез глаза и слегка шевельнулся. Зато, когда Людмила поцокала языком и быстро отступила, зверь припустил за ней так резво, что дальше она летела, сверкая пятками и не оглядываясь. По звону цепей понимая, что он не отстает.
В общем, «с гордо поднятой головой» не вышло. В шелка и сладкий дым гарема Людмила ворвалась с топотом и писком и лишь подле Анешки остановилась, за спиной ее спряталась, в плечи тонкие вцепилась и, присев, оттуда глазела на подоспевшее чудище, что к ногам хозяйским льнуло, ластилось.
– Dobry, – запричитала Анешка, склонившись и едва ли не сунув руку в приоткрытую крокоделью пасть, – łagodny.
И тут же сбежались к ним все наложницы до единой, со всхлипами и бормотанием на колени рядышком опустились и всё наглаживали жесткую зеленую шкуру, жалели страдальца, а он лишь глаза прикрывал и млел от ласки.
Людмила с трудом разжала хватку, отступила и прокашлялась:
– Простите, я…
Тишина воцарилась мертвая, и все взгляды к ней устремились. Взгляды недобрые, прищуренные.
– Простите, – сглотнув, повторила Людмила, – я лишь вернуть его хотела, такой грустный был. И вот… потерял кто-то.
Она вынула из-под мышки книгу и, медленно положив ее на скамью подле Анешки, попятилась еще на пару шагов.
Наложницы смотрели. Молчали. Поджимали губы и дули щеки.
А потом заговорили все разом, закричали почти, повскакивали, пальцами в Людмилу тыча, и такой гвалт поднялся из разномастных речей, что голова закружилась.
Похоже, не видать ей ни сочувствия, ни ответов.
Людмила выставила перед собой ладони, словно и впрямь ожидала, что девы, слабые и трепетные, бросятся на нее с кулаками, и спиною к выходу пошла, то на углы натыкаясь, то в шелковых занавесях путаясь. А наложницы следом потянулись, ни на миг не прерываясь, как только не охрипли их нежные голоса.
В конце концов Людмила и вовсе крутанулась на пятках и бежать бросилась, чувствуя, как закипают в глазах слезы. Опять… опять! Показывать их этой волчьей стае она точно не собиралась – это зверя грозного они утешали, а ее бы, верно, разорвали на куски.
– Погоди! Стой! Да погоди же!
Оклик она уловила не сразу – от воплей уши будто схлопнулись, закрылись от всяких звуков, – а уловив, все ж замерла, лицо рукавом обтерла и с опаской обернулась. По мрачной длинной сени к ней спешили две наложницы. Беловолосая и чернявая, крошечная и высокая, они не бежали – быстро-быстро семенили и друг подле друга смотрелись как день и ночь.
– Ловка ты, княжна, – запыхавшись, проворчала Велеока, наконец остановившись и привалившись плечом к стене. – Еле нагнали.
Смуглая спутница ее, похожая на Черномора, как сестрица младшая, лишь свела брови и скрестила руки под внушительной грудью.
– Опять кричать будете? – вздернула подбородок Людмила и подбоченилась. – Или драться?
Пожалуй, с парой девиц она бы управилась – как ни оберегали княжну, как ни прятали, а в детские лета она ой сколько тумаков мальчишкам раздала. Ну и получила, конечно, тоже. А совсем недавно, когда посадские Борьку задирали, Людмила еще вперед Фиры на защиту ринулась, правда, потом заметила Руслана с побратимом и…
Пришлось юбку оправить и гордо стоять в сторонке, пока все самое веселое и задорное доставалось другим. Полный гордости и уважения взгляд Руслана тогда мало утешил.
Теперь же не было его рядом, а злость – жгучая, живая – была, так почему не…
– Больно надо, – фыркнула Велеока, остужая разгоряченную кровь, и покосилась на подругу. – Меня вообще Зугур заставила.
Та, заслышав свое имя, кивнула, пропела что-то на тягучем гортанном языке и снова в упор уставилась на Людмилу.
– Что? Что она сказала?
– Ну… – Велеока вздохнула, потерла лоб и, бросив на Зугур еще один тоскливый взгляд из-под руки, пробормотала: – Говорит, ты беду принесла.
Чудесно.
– Могу унести.
– Вот и унеси! – Велеока вскинулась, распрямилась, но тут же получила удар смуглым кулачком в плечо. – Ладно, ладно… как бы так… Мы не знаем, что ты сотворила, но Черномор… осерчал.
– Дамнэйт сказывала, что часто он серчает, – ответила Людмила. – На каждую из вас.
– Да, но…
– И чем же гнев на меня так плох? Думала, вы плясать от счастья будете.
– Какое уж тут счастье!
Велеока всплеснула руками, а Зугур вновь запела, быстро-быстро и пылко-пылко, так, что Людмила глаз от нее отвести не могла. От лица подвижного. От резвых губ. От зубов белых.
– Зугур говорит, – тоскливо начала Велеока, когда речь оборвалась, – что ей нельзя домой возвращаться, никак нельзя.
– А кто ее заставляет?
