class="p1">– Я учу тебя выбирать. Чтоб сама решала, чего желаешь. Чтоб не шла замуж за первого встречного.
– Я сама его выбрала. – Прозвучало жалко, глухо. – Сама.
– Ой ли? Сама взяла и ткнула пальцем в того, кто не увезет тебя далеко от дома, в край чужой и незнакомый. Экий подвиг.
Теперь Черномор будто под потолком завис, и слова его, падая сверху, по макушке стучали молоточками.
– Но я… хочу странствовать. Хочу весь свет посмотреть.
– Хочешь, но боишься.
– Ты не знаешь меня.
– А ты себя знаешь? Сама-то верила, что придешь сюда, что ковер поднимешь? Сколько дверей тебе по пути попалось? Две дюжины? Три? Возле скольких ты замирала, едва дыша?
– Ты… ты… – Рыданья, сдавливавшие грудь, сменились пыхтением возмущенным. – Ты шел за мной?
Черномор рассмеялся:
– Ты так забавно топала ногами. – Но тут же посерьезнел вновь: – Решайся же. Сбежишь – и я тебя настигну.
– И в чем тут выбор?
– Выбор последствий.
Людмила вскрикнула, затрясла головой:
– Ты нарочно путаешь меня, мешаешь думать! Нарочно заставляешь то ненавидеть, то… – Она осеклась.
– То… что? – шепнул Черномор, почти касаясь ее уха, стоя за спиной, и потому Людмила шагнула вперед.
Прочь.
– Сдается мне, ты так жаждешь огня, что сам его разводишь… – И беззвучно охнула, когда кинжал, который она так и не опустила, вошел в живую плоть.
– В самое сердце.
Воздух вокруг рукояти задрожал, и из мутной мерцающей дымки медленно проступила сначала нагая, пронзенная клинком грудь, по которой медленно стекали ручейки крови, а затем и весь Черномор. В одной руке он держал сдернутую с головы шапку-невидимку, второй удивленно трогал багровый камень в навершии кинжала. Закинутая на плечо борода свисала до пола бесполезной тряпкой.
Почему она не помешала? Почему ничего не сделала?
– Сердце… выше, – выдохнула Людмила, отступая. – А ты… бессмертен.
– Но ранить меня можно. Тем паче словом. – Черномор поднял взгляд и покачнулся. – Ты…
А потом рухнул на скамью.
– Я не убила тебя. – Обомлев, Людмила наблюдала, как сходят краски с его лица, как стекленеют глаза и белеют губы. – Не убила же?
– Прости, любимая, но нет.
Любимая.
Людмила всхлипнула и отскочила еще дальше.
– Я выбираю свободу, – пролепетала и, подтянув к себе ковер, плюхнулась на него животом.
– Изящно, – хмыкнул совсем бесцветный Черномор и наконец одним рывком выдернул кинжал из раны. – Ты выбрала погоню.
Но встать сразу не смог, а Людмила меж тем, вцепившись в передние кисточки, потянула их в сторону окна. Створки его сами собой распахнулись, едва ковер приблизился, по глазам хлестнул ветер, и душа в пятки ухнула.
А дальше были только ужас и восторг, облака и горы, луна и неутомимая мысль: «Я не убила его. Не убила. Боги, спасибо, что я его не убила».
Глава III
Когда Фире не было и шести, в замке появилась безглазая старуха. Кто такова и откуда принесли ее ветры, уже позабылось, зато помнилось, как тянулись к ее каморке слуги и господа, а выходя, крестились и плакали.
Фира слепую побаивалась и ночами с криком просыпалась от одного и того же кошмара: белый скрюченный палец манил ее во тьму, где ждала старуха в алом саване; она улыбалась беззубым ртом, а после сдергивала с лица повязку, и из бездонно-черных глазниц на Фиру бросались змеи. Полчища змей.
– Ты проклята, тринадцатое дитя, – шипел неведомый голос в тех снах, и кто-то скулил так тонко и жалобно, что сердце рвалось на куски.
Летели дни, челядь шепталась, что чужеземка ведает все обо всех, ибо на землю Творцом послана: славить имя его, нести слово его, множить паству его.
Месяц спустя отец велел ее повесить и сжечь.
– Я властитель сих земель и не слышу Творца, – сказал он старшему принцу Изайе. – И она не слышит.
– Но она столько знает…
– Ведьма. – Отец сплюнул. – Запомни, сын: голоса в голове всегда от лукавого, даже если порой говорят тебе правду.
Изайя важно кивнул, а Фира, прятавшаяся за тронным балдахином, подумала, что она, похоже, не ведьма, поскольку не слышит голосов. Во сне не считается! Значит, напрасно тычут в нее пальцами, напрасно розгами секут, поносят напрасно.
На казнь ее не взяли – Фарлаф ходил и сказал, что кинул в повешенную огрызком яблока и попал прямо в пустой глаз, – а кошмары со временем развеялись, сменившись другими. И долгие годы Фира о том не вспоминала, пока всё ж не проникли в ее голову чужие голоса. Сначала один, который скрепя сердце можно было счесть за собственный, но со вторым так уже не получалось.
Он появился на рассвете, когда они с Русланом миновали темный хвойный лес, обступавший терем спящих дев, и выбрались к извилистой бурной реке, за которой расстилалась долина. Пленительная, цветущая, окаймленная белыми заснеженными горами, точно клыками древнего чудовища, и манящая запахом трав.
Фире настолько хотелось поскорее туда перебраться, что лишь воспоминания о прошлом броде не давали с разбега в воду сигануть.
Сивушка… Стрела в ее шее… Перуновы молнии и гром… Рогдай, ныне и сам успокоившийся на дне…
– Наугад бредем, – проворчал Руслан. – Как искать дорогу верную без путевика?
Смурной, нахохлившийся, вроде на коне боевом сидит, а со стороны – будто малец на деревянной лошадке.
Губы дрогнули, и Фира отвернулась, скрывая улыбку.
То были первые слова его после терема. Первый взгляд открытый, пусть и исподлобья. Первый шаг… к примирению?
Не то чтобы они бранились, но Руслана явно что-то тревожило и гневило. Скорее всего, Фира. Он все дергался, поджимал губы, зыркал на нее коротко, украдкой, и явно размышлял о чем-то не шибко приятном. То ли о сне, где в плену дев увидал, то ли о чем похуже. А потом и вовсе начал пальцы свои рассматривать – в поисках прокола? – и коситься на Фиру с новой силой.
Запомнил все же? Почувствовал? Разозлился?
Сама же она чуть успокоилась.
Много всякого случилось в этом пути, многое еще случится, но на то Навь и изнанка, чтоб душу бередить. И не потащит Фира обратно в Явь все эти волнения и стыд, не потащит. Прямо здесь всё перемелет и выплюнет, чтоб не тяготила эта ноша плащом пыльным на плечах.
Так что она даже хотела вопроса о поцелуе и над ответом думала, но наверняка решила только одно: не говорить о чувствах своих невместных. Ненужных. Предательских. С ними ей надо было разобраться самой. Ведь не Руслана то беда, что сердце при нем заикаться вдруг стало и тоскливо мечтать о глупостях.
– Я слушаю мир, природа-матушка непременно поможет, – промолвила Фира, потом поняла, что шум реки, вдоль которой они ехали, поглотил все до буковки, обернулась, повторять начала: – Я слу…
И осеклась, действительно услышав.
Да только вряд ли природу. И точно не первый свой внутренний голос, неугомонный, ехидный и злой. Она услышала шепот. Причитания слезные. Ругань отборную. Но все это звучало так тихо и далеко, что не разберешь ни слова, будто притаился говоривший в самой глубине ее черепа, под толщей памяти, тревог и суетных мыслей.
– Что? – насторожился Руслан, и Фира вскинула руку, к молчанию призывая.
Головой завертела – вдруг да не внутри кто бранью сыпет, а снаружи, – но лес по левую руку оставался темным и неподвижным, а звуки долины по правую всё так же заглушала река, о пороги бьющаяся.
– Кто-то… – пробормотала Фира и снова притихла, ибо с каждым шагом вороного шепот становился отчетливее, слова наливались силой и цветом, словно всплывали на свет с мутного дна, и наконец почудилось в голосе что-то знакомое.
До боли родное.
– Я… я слышу ее, – выдохнула Фира, сама себе не веря.
Разве возможно такое? Разве в силах одно только желание оказаться рядом с подругой простереть между ними ниточку, донести отдаленный зов?
– Кого? – Руслан сел прямее, поводья стиснул так, что на костяшках кожа побелела и натянулась.
– Людмилу. – Фира уставилась на него и придержала вороного. Не упустить… не потерять бы эту связь. – И она… очень зла. Сквернословит.
Ругалась княжна всегда отменно, но на сей раз выдавала такое, что у Фиры щеки вспыхнули как береста в костре.
– А это точно она? – Руслан изогнул бровь. – Людмила никогда…
– Да-да, конечно. – Она затолкнула неуместную досаду поглубже и склонила голову. – Что такое
