Читаем без скачивания Ненужная вторая жена Изумрудного дракона - Ангелина Сантос

ты так трёшь лавку, будто вчера не пряталась от новой леди под одеялом.

Рада покраснела.

— Я не пряталась.

— Ага. Одеяло само на тебя напало.

Кухня прыснула смехом.

Я стояла у самого большого стола, закатав рукава. Обожжённая рука была перевязана, пальцы слушались плохо, но Марта разрешила мне только “главное касание”, как она выразилась. Всё тяжёлое делали другие.

— Первый хлеб не мнут злостью, — сказала она. — А вы сегодня на всех злитесь.

— Не на всех.

— На кого не злитесь?

Я подумала.

— На Тави. На Сивку. На Горошину, возможно.

С верхней балки донеслось:

— Слышу.

Марта ткнула пальцем в потолок.

— А ну с балок слезь! В тесто пыль насыплешь!

— Я пыль и есть.

— Вот именно!

Сивка смеялась, прикрывая рот ладонью. Она смеялась чаще с тех пор, как Тави заговорил. Будто одно его слово разрешило всем не ждать беды каждую минуту.

Тави утром действительно попросил есть.

Не сразу. Сначала открыл глаза, закашлялся, увидел Рейнара рядом и хрипло спросил:

— Лиа?

Рейнар, как мне потом рассказала Сивка, на этом слове выглядел одновременно счастливым, раненым и смертельно ревнивым к человеку с ожогом на ладони.

Меня к Тави пустили после отвара, мази и обещания Марте не падать.

Он лежал в тёплой комнате у кухни, укрытый до подбородка, бледный, с подпаленной прядью у виска и деревянной лошадкой на подушке. Когда я вошла, он повернул голову.

— Лиа, — сказал он снова.

Я села рядом так, будто это обычное дело, хотя внутри у меня всё сжалось.

— Я слышала, ты решил начать говорить с моего имени. Хороший выбор, но Марта обидится.

Он посмотрел в сторону кухни.

— Марта… страшная.

— Очень. Поэтому ешь всё, что даст.

Его губы дрогнули.

— Дядя… плакал?

Я замерла.

За моей спиной Рейнар, стоявший у окна, стал каменным.

Я не посмотрела на него.

— Почти, — сказала я честно. — Но он дракон. У них это называется “грозно молчал”.

Тави задумался.

— Он… боялся.

— Да.

— Из-за меня.

— За тебя.

Мальчик долго смотрел на лошадку.

— Я не хотел идти.

Рейнар шагнул к кровати.

— Кто тебя позвал?

Тави зажмурился.

Я подняла руку, останавливая Рейнара. К моему удивлению, он остановился.

— Не сейчас, — сказала я.

Мальчик открыл глаза.

— Песня, — прошептал он. — Как мама пела. Но не мама. Из окна.

Я почувствовала, как холод проходит от затылка к спине.

— Ты пошёл на песню?

Он кивнул.

Рейнар закрыл глаза.

Ловушка была ещё хуже, чем мы думали.

Не просто соль. Не просто огонь.

Чужой голос матери.

— Сегодня будет настоящий хлеб, — сказала я Тави, потому что иногда нельзя сразу вытаскивать из ребёнка нож, сначала надо дать ему руку. — И настоящий праздник. Ты сможешь прийти, если Марта разрешит.

— Марта разрешит?

Из кухни донеслось:

— Марта всё слышит! Марта подумает!

Тави почти улыбнулся.

Теперь, стоя за кухонным столом, я вспоминала его слабую улыбку и вкладывала её в тесто.

Марта принесла старую деревянную миску.

— Эту.

Миска была тёмная, гладкая от времени. На краю вырезаны маленькие листья.

— Чья?

— Леди Майры. Потом её дочери. Потом хозяйки до Элианы. Элиана ни разу ею не пользовалась.

— Почему?

Марта пожала плечами.

— Сказала, слишком простая.

Но в голосе не было осуждения. Только грусть.

Я провела пальцами по краю миски.

Дерево было тёплым.

— Она боялась, — сказала я.

Марта посмотрела на меня.

— Элиана?

— Да.

Кухарка помолчала.

— Боялась. И мы ей не помогли.

Никто не ответил.

Даже шум кухни на миг стал тише.

Потом Марта резко хлопнула ладонями:

— Ну что встали как на поминках? Муку сюда! Опару не ждать до старости!

Мы начали.

Вода была тёплая, но не горячая. Дрожжи — живые. Мука — та самая, спрятанная Горошиной, лёгкая, с ореховым запахом. Соль — обычная, чистая. Немного мёда. Немного масла. И крошка вчерашнего хлеба, спасённого из пожара, — как память, что огонь не всё забирает.

Я опустила руку в миску.

Перевязанная ладонь заныла, но боль была терпимой.

Марта встала рядом.

— Не давите. Слушайте.

— Я знаю.

— Знаете она. Все вы знаете, пока тесто не обидится.

— Тесто обижается?

— Всё обижается, если его мять без уважения.

Я улыбнулась.

И стала месить.

Сначала тесто было липким, непослушным, тяжёлым. Оно цеплялось за пальцы, тянулось, будто не хотело становиться единым. Я не торопилась. Складывала, поворачивала, мягко нажимала. Сивка подсыпала муку. Марта следила. Горошина где-то сверху бурчал, что “слишком много” и “теперь мало”.

Постепенно тесто ожило.

Под ладонями появилось дыхание.

Не магия — или, может, именно она в самой простой своей форме. Живое тепло, которое приходит, когда мука, вода, соль и руки соглашаются друг с другом.

— Ну вот, — прошептала я.

Очаг вспыхнул золотом.

Не зелёным.

Золотом.

На кухне все замерли.

Пламя поднялось высоко, но не страшно. Оно осветило медные кастрюли, лица слуг, седую косу Марты, рыжую прядь Сивки, пыльную морду Горошины на балке. На миг кухня стала не помещением, а сердцем.

И сердце билось.

— Принимает, — сказала Марта тихо.

Я не спросила, кто именно.

Дом.

Очаг.

Хлеб.

Может быть, всё вместе.

К полудню о празднике знал весь замок.

Не потому, что кто-то объявил официально. В Грейнхольме новости распространялись странно: через лестницы, ведра, щели в дверях, кухонные запахи и маленьких духов, которые делали вид, что не слушают, но потом знали всё первыми.

Слуги сначала не верили.

— Правда праздник? — спросил Бран у Сивки.

— Правда.

— А если милорд передумает?

— Не передумает.

— А если госпожа Марта передумает?

— Тогда мы все умрём до праздника.

— Логично.

Рейнар появился на кухне ближе к полудню.

Сразу стало тише. Не мёртво-тихо, как раньше, а настороженно. Он это заметил. И, кажется, впервые понял разницу.

На нём был тёмный камзол без лишней роскоши, но с изумрудной застёжкой. Волосы убраны, лицо спокойное. Только у глаз залегли тени после бессонной ночи.

— Милорд, — сказала Марта. — Если пришли мешаться, уходите.

— Пришёл спросить, чем помочь.

На кухне уронили ложку.

Горошина свесился с балки так низко, что чуть не упал.

Я тоже посмотрела на Рейнара.

Он выдержал наши взгляды с достоинством человека, который готов сражаться с чудовищем, но не уверен, что переживёт