Он бросил быстрый взгляд на маму: интересно, что она скажет?
– Я в искусстве не специалист, конечно, – добавила Марина. – Но так, как я, каждый нормальный человек это понимает.
Она кивнула на «Черный квадрат».
– В кухне повешу, – сказала мама. – Как символ хозяйственных забот.
На Маринино мнение она обратила не больше внимания, чем если бы та промолчала.
Наверное, Марину это обидело. Во всяком случае, когда мама вышла из комнаты и она обратилась к Ивану, ее голос звучал уже не так спокойно.
– Ну разве не права я, а, Вань? – сказала Марина. – Квадрат этот каждый же нарисует!
– Не каждый.
Он вдруг почувствовал усталость. Такую усталость, что языком пошевелить не мог. Или просто лень ему было шевелить языком, чтобы объяснять то, что требовало слишком долгих, вернее, слишком… крупных объяснений? Или просто знал он, что невозможно объяснить это так, чтобы поняла Марина, потому что она понимает только банальности, а что скажешь о «Черном квадрате» с помощью банальностей? Ничего.
Он сначала подумал об этом лишь вскользь – что Марина понимает только банальности, – но уже через секунду эта мысль вспыхнула у него в голове ярко, как свеча, и в этом неожиданном ясном свете ему стало понятно все, что происходит в его жизни. Все, что с его жизнью происходит.
– Да господи! – воскликнула Марина. – Да я сама сколько угодно таких квадратов нарисую, хоть черных, хоть серо-буро-малиновых!
Теперь она точно была взволнована – щеки у нее пошли алыми пятнами.
– Не волнуйся, Марина, – сказал Иван.
– Было бы из-за чего волноваться! Из-за картинки! – Она в самом деле сразу взяла себя в руки и попросила: – Пойдем, Вань, а? Или ты с гостями хочешь посидеть?
Ивану стало ее жалко. И с гостями он посидеть совершенно не хотел. Но возвращаться домой он хотел еще меньше. Так неожиданно пришедшая догадка – о банальностях, которыми незаметно оказалась облеплена его жизнь, – занимала его так сильно, что ему хотелось обдумать ее в одиночестве.
– Пойдем, – сказал он.
– А твоя мама не обидится? – опасливо поинтересовалась Марина.
– Нет.
Иван заметил, как его жена вздохнула с облегчением.
«Со свекровью ссориться не надо. Тем более если не за мальчишку замуж вышла. За тридцать пять-то лет привык он к матери прислушиваться, мало ли как все обернется». Ему показалось, что Марина произнесла это вслух.
– Ты иди, я сейчас догоню, – сказал он. – Гвоздь только вобью для картинки.
Марина кивнула и поспешно вышла из комнаты. На лестницу она выскользнула тихо, как робкая мышка.
Не закрывая входную дверь, Иван заглянул в кухню. Мама доливала кипяток в казан с пригоревшим пловом. Картина стояла на полу, прислоненная к стене.
– Ну что, будешь «Квадрат» вешать? – спросил он. – Гвоздь вбивать?
– Да нет, – улыбнулась мама. – Еще не хватало тебе возиться. Не стоит Борькина подделка твоих усилий.
– Невелико усилие гвоздь вбить, – пожал плечами Иван.
– Не надо, не надо, – покачала головой мама.
– Но ты же сама сказала…
– Я просто так сказала. – Она обернулась от плиты и, взглянув на него, виновато улыбнулась. – Извини.
Он понял, к чему относится виноватая ее улыбка. Она сказала про «Черный квадрат» то, что могло быть понятно Марине, – что это, мол, символ бесконечной кухонной работы, – и сказала так потому, что сразу поняла то, что Иван понял не сразу: что для Марины очевидна только банальность. И теперь ей было неловко перед сыном за то, что она поняла это про его жену. А может, и не поняла даже, а просто заметила с самого начала. Еще когда он пребывал в приятной одури от золотой тяжести Марининых волос.
– Что, настроение одноцветное у тебя? – бросив на него быстрый взгляд, спросила мама.
– Ты помнишь?
Иван улыбнулся. Несмотря даже на одноцветное свое настроение.
– Конечно.
– Я тоже.
Громкой трелью разлился звонок, и сразу же у открытой входной двери послышалось:
– Нелличка, тебя еще не обворовали?
– С такими гостями не удивилась бы! – не задумываясь, ответила мама.
– Я пойду, – сказал Иван.
– Да.
Иван быстро обнял ее и вышел, разминувшись в дверях кухни с каким-то небритым типом, который тащил на плече огромных размеров железку с крыльями – подарок, видимо.
Глава 13
Жена ждала его у машины.
– Обиделся, Вань? – Взгляд у нее был виноватый. – И чего это я вдруг со своими пятью копейками влезла? Ничего же и правда в этом во всем не понимаю!
– Не обиделся. – Ему не хотелось ее обижать, но и разговаривать с ней, что-то ей объяснять не хотелось тоже. – Садись, Марина, поедем.
Всю дорогу она молчала. Она в самом деле была тактична, а не притворялась такой в первое время их совместной жизни. Она вообще ни в чем не притворялась, ни в чем его не обманывала – была такая, как есть. Вот такая, какой он видел ее теперь.
Иван ехал из Центра на Юго-Запад и думал.
Когда он выходил из мастерской, ему казалось, что он будет думать о Марине, о ее банальности, но сейчас, в дороге, эти мысли отступили так легко, что казались ему совсем маленькими, мелкими.
Совсем о другом он думал теперь, вспоминая недавнюю мамину улыбку и ее вопрос.
Конечно, он помнил тот день, когда произошел между ними разговор про одноцветное настроение. Очень долгий это был разговор и очень долгий летний день.
Мама пришла из мастерской к ним в Ермолаевский, и Таня сразу же сказала, чтобы она повела сына в Третьяковку.
– Половина лета прошла, – сказала она. – А Ванька мало того что в городе остался, вместо того чтобы с Олей в лагерь поехать, так еще и время здесь проводит так, что скоро совсем одичает.
– В городе не дичают, – вставил Ванька. – Дичают в пампасах.
– Дичают от бессмысленного времяпрепровождения, – возразила Таня. – Если целыми днями, как ты, по двору гонять, то никакие пампасы не понадобятся. Сам собой на четырех лапах начнешь ходить.
– Третьяковка ему очеловечиться не поможет, – попыталась отбояриться мама.
Наверное, ей жалко было Ваньку: очень уж унылое у него стало лицо, когда он узнал, что вместо похода с Витькой Соловцовым на чердак дома на Большой Садовой – того самого дома, который все почему-то называли «нехорошим», поминая при этом нечистую силу, – ему предстоит слоняться по музею. Да он сто раз в этой Третьяковке с классом был!
– Поможет, – отрезала Таня. И добавила: – Если ты приложишь к этому усилие.
Спорить не имело смысла.
– В воскресный день с сестрой моей мы вышли со двора, – вздохнула мама, когда они вышли еще даже не со двора, а только из подъезда дома в Ермолаевском переулке. – Я поведу тебя в музей, сказала мне сестра.
