– Ну, во-первых, поняла я не сразу, – улыбнулась мама. – А во-вторых… Вряд ли это потому, что я художница. Да и какая я художница вообще-то? Так – давно прошедшие наивные намерения… Просто, наверное, я для того и родилась, чтобы понимать.
– Кого понимать? – спросил Ванька.
Мама улыбнулась. Ему показалось, что как-то грустно. Это было очень странно! Мама всегда была веселая – Таня говорила, искрометная, – и Ванька никогда не видел, чтобы она грустила.
– Вот именно, – сказала мама. – В корень ты смотришь, Ванька! Понимать-то мне и некого. Один был на свете человек, которого имело смысл понимать, а я… В общем, неважно! Теперь его нет. В воздухе эта моя способность повисла, вот в чем все дело.
Ванька молчал. Он не знал, что сказать. Ему вдруг стало страшно жалко маму. А ведь ему никогда и в голову не приходило ее жалеть! Ее – такую красивую, синеглазую, неунывающую, вечно придумывающую какие-нибудь необыкновенные истории… Он впервые видел сейчас, что она смотрит перед собой остановившимся взглядом, и во взгляде этом – сплошная глубокая тоска.
– Пойдем, Ванька. – Мама махнула рукой у себя перед лицом, как будто прогоняла что-то невидимое. – Всё, всё! Да и не совсем уж бессмысленно все-таки прошла моя молодость, – покосившись на него, непонятно добавила она.
Вот этот разговор, этот день он и вспоминал сейчас, глядя на дорогу перед собою, на уличные огни, пляшущие на мокром асфальте. Эти мысли не мешали ему вести машину – мысли вообще не мешали его сосредоточенности; он давно себя к этому приучил.
Он въехал во двор и остановил машину перед своим подъездом. Марина открыла бардачок, достала из него перчатки.
– Прошлый раз забыла, – сказала она.
«Глупо ссориться из-за „Черного квадрата“, – подумал Иван. – Глупо придавать значение мелочам».
– Марина, – сказал он, – ты поднимайся домой.
– А ты?
Она посмотрела удивленно.
– Я к Тане поеду. – Эта мысль пришла Ивану в голову в то самое мгновенье, когда он высказал ее вслух, ни секундой раньше, и он обрадовался этой неожиданной мысли. – Да. В Тавельцево вернусь.
– Зачем? – не поняла Марина.
– Так.
Он отвечал коротко, едва разжимая губы. Сердиться на нее из-за «Черного квадрата» действительно было глупо. Но провести с ней наедине целый вечер, да что там вечер – хотя бы час, хотя бы минуту… Нет, он не мог заставить себя это сделать.
Марина молча вышла из машины. Если бы она сказала что-то резкое, сердитое – собственно, она имела полное право рассердиться на его глупое поведение, – если бы хоть дверью хлопнула, что ли, ему было бы легче. Но она не произнесла ни слова и дверь машины закрыла тихо. И, не оглядываясь, пошла к подъезду. В такой ее покорности ему, его настроению, его несправедливости было что-то, от чего он стал себе отвратителен вдвойне.
Он чуть было не выскочил за ней из машины, чуть было не сказал сам себе в сердцах: «Да пропади я пропадом – за что ж человека-то мучаю?»
Но тут же представил, как поднимается вместе с Мариной в лифте, входит с ней в квартиру, ложится в кровать… И сердце у него ухнуло, когда он это представил, и даже голова закружилась.
Иван вдавил акселератор и вылетел со двора так стремительно, как не позволял себе делать даже в те годы, когда машина была новой и веселой страстью его жизни.
Глава 14
Гости разошлись так рано, что Нелли даже удивилась: обычно посиделки у нее в мастерской заканчивались за полночь. Если вообще заканчивались – гости могли и вовсе не разойтись, просто прилечь где-нибудь в уголке прямо на ковре, чтобы утром со свежими силами продолжить застолье.
Но сегодня никто ночевать не остался.
«Старею я, наверное, – подумала Нелли. – Интерес к жизни теряю и сама поэтому всем становлюсь неинтересна».
Эти мысли не были кокетством – с чего бы ей было кокетничать перед самой собою? И сознание того, что она теряет интерес к жизни, не вызывало у нее страха. В конце концов, должно же это было когда-нибудь произойти. Она и так продержалась долго, может быть, даже слишком долго. Она знала, когда вообще-то должен был исчезнуть у нее всякий интерес к жизни. Этот день был ей точно известен, она помнила его ясно, во всех подробностях.
У нее вообще была прекрасная память – цепкая, художническая. И даже то, что художницей она так и не стала, этой цепкости ее памяти не повредило.
О том, что не стала художницей, да и не должна была ею стать, Нелли думала без горечи и даже без легкой грусти. Горевать об этом было бессмысленно – она и не горевала.
Вот о чем в самом деле имело смысл горевать, это о Ванькиной семейной жизни.
«Стоило до тридцати пяти лет одному прожить, чтобы наконец пустое место для себя отыскать!» – подумала Нелли.
Пустым местом была Ванькина жена. Очень красивым, очень уютным пустым местом.
И дело было, конечно, не в том, что она не понимала «Черного квадрата». В конце концов, Ванька и сам не был любителем искусствоведческих бесед, и это еще мало сказать, что не был. И то, что такие беседы невозможно вести с женой, вряд ли имело для него хоть малейшее значение.
Дело было в том, что, глядя на эту златовласую Марину, Нелли впервые в жизни видела абсолютный нуль. Это зрелище оказалось таким сильным, что приводило буквально в оторопь. Нелли и представить не могла, что такое вообще бывает.
При этом объяснить, с чем связано ее впечатление, она не смогла бы. Может, эта Марина и ничего себе женщина, может, даже добрая. Наверное, неглупая, во всяком случае, в том житейском смысле, который отнюдь не вызывал у Нелли пренебрежения – давно уже прошли те наивные времена, когда она могла такое пренебрежение испытывать. В общем, ничем определенным она не могла объяснить свое странное восприятие невестки.
Но когда Нелли смотрела на нее, то видела перед собой одно только всеобъемлющее пустое место.
Эта красивая женщина была воплощенная пошлость, и понимает ли она что-нибудь про «Черный квадрат», было, конечно, совершенно ни при чем.
Вспомнив про «Черный квадрат», Нелли улыбнулась. Хороший был день, когда она водила маленького Ваньку смотреть на эту картину! Ее тогда не удивило, что он не высказал по поводу «Квадрата» ни одной из тех глупых мыслей, которые высказывались едва ли не всеми: что это за ерунда такая, я сам не хуже нарисую, король-то голый, ну и прочее в том же духе. Да что там – именно такую мысль и высказала сегодня его жена, и удивляться этому не приходилось.
Но Ванька ничего в этом духе сказать не мог. Это Нелли поняла именно в тот день, когда водила его в Третьяковку, и, поняв, сразу же удивилась: а как она вообще могла предполагать, что в уме, в душе ее сына содержится что-то примитивное, расхожее? С чего бы, в кого бы в нем могла обнаружиться пошлость?
