в мои волосы, словно пытается привязать к себе покрепче, всеми способами.
— Прости меня, пожалуйста. Прости меня, — шепчет мне на ухо. — Прости за всё. Я не могу без тебя жить. Лика, слышишь? Мне, кроме тебя, никто не нужен. Только ты, малышка. Вы моя семья. Ты и Матвей. Люблю тебя. Ты единственная. Любимая…
Слёзы текут по щекам, такой плаксивой стала, весь пиджак ему слезами уже запачкала, а он продолжает меня прижимать и шептать, шептать, шептать.
— Девушка, прощайтесь быстрее, — торопит таксист.
— Езжай давай, она не едет, — отвечает Рамиль.
Неужели это всё правда, а не сон?
Рамиль обхватывает мой подбородок пальцами, поднимает моё лицо.
— Скажи, что прощаешь, — сипит севшим голосом.
Никогда не видела его таким.
От накативших эмоций горло сжимается, сказать ничего не могу.
— Скажи, что прощаешь. Я всё равно увезу тебя, заберу себе, мне плевать на Костю, на всех плевать, пусть говорят что угодно. Я просто хотел быть с тобой. Лика скажи, что прощаешь.
— Да, — проталкиваю слова сквозь спазм в горле. — Прощаю.
Глава 47
— Куда тебя отвезти? — спрашиваю Лику, когда садимся в его машину.
Качает головой, голову не поднимает, глаза прячет, как будто стыдится чего-то.
— Уже никуда, — отвечает тихо, голос дрожит.
Перенервничала, моя девочка.
Моя.
Каждый раз, когда мысленно произношу это слово, сердце сбивается с ритма, гулко ударяет в грудную клетку. Чувствую себя влюблённым подростком, у которого от любви крышу сносит. Сам не понимаю почему, но даже от одного вида Лики на душе светло, хорошо оттого, что она рядом со мной, в машине сидит.
— Уже не надо? — переспрашиваю её.
— Нет… опоздала, — смотрит на меня украдкой, замечаю её виноватый взгляд.
Сжимаю её руку.
— Домой?
— Да.
Веду машину, а всё время хочется повернуть голову, и посмотреть, на месте ли Лика или опять сбежала.
— Как ты? — спрашиваю у Лики, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.
— Хорошо. А ты?
— Тоже хорошо.
Вот только это неправда. Сейчас хорошо, а пятнадцать минут назад я просто гнал по дороге. Сам не зная для чего и куда.
— Сегодня ко мне переедешь? — интересуюсь, глядя на дорогу. Жду ответ с замиранием сердца.
— Я не знаю.
— Опять сомневаешься?
— Нет. Я же сказала, что простила. А что с договором будем делать?
— Договор — пустышка. Ты, кажется, так его в прошлый раз назвала. Можно просто выкинуть, можно сжечь. Выбирай.
— В рамочку поставлю, как память о нашем браке.
Оглядываюсь на Лику, чтобы понять: это сарказм или шутка.
Улыбается, значит, всё хорошо.
— А наш брак настоящий? — неожиданно спрашивает она.
— САмый настоящий, даже регистратор всамделишный. Или ты хочешь ещё одну свадьбу? Ты только скажи, я всё организую.
— Нет. Ещё одного не надо. Просто хочу быть уверенной, что всё ещё замужем.
— Конечно, замужем.
— Это хорошо.
Улыбается и смотрит в боковое окно.
Похудела, синяки под глазами, а всё равно самая красивая. Даже как будто светится.
Доезжаем до её дома. На часах половина десятого. Когда заходим в квартиру, в коридор вбегает Матвей. Сначала бросается к маме, а потом замечает меня.
— Рамиль, — кричит восторженно. Кидается мне на шею. Едва слёзы сдерживаю, не дело мужику рыдать. А состояние такое, что готов расплакаться, словно маленькая девочка.
— Ты приехал. Наконец! Я тебя так ждал. Мама сказала, у тебя командировка была.
— Была, — соглашаюсь и с благодарностью смотрю на Лику.
Я боялся, что она со злости Матвею гадостей наговорит.
— А ты ещё поедешь в командировку?
— Надеюсь, что нет.
В коридор выходит и тёща. Здоровается.
— Рамиль, здравствуй! Проходи в дом. Завтракать будешь?
Отпускаю с рук сына, тот тут же убегает в комнату.
— Чай бы выпил. А вообще, я за Ликой и Матвеем приехал.
— Зачем? — переспрашивает Мария Афанасьевна.
— Перевожу их в наш дом. Теперь будем жить вместе.
Тёща смотрит на Лику, которая стоит, опустив голову.
— Всё-таки решилась? — спрашивает у дочери.
— Да, мама. Мы поговорили с Рамилем. Решили попробовать.
— Ну я рада за вас. Уже давно пора. А то только маетесь, горемычные, — говорит тёща, и я чувствую наконец, что всё теперь точно будет хорошо. Уж если тёща благословила, то по-другому не должно быть.
Пьём чай, потом собираем вещи. Матвей готов раньше всех. Главное — машинок и игрушек в рюкзак накидал и оделся.
— Как-то быстро всё, — бормочет Лика, стоя посреди комнаты.
— Так и должно быть. Вообще, не надо было тебе уезжать.
Подхожу, прижимаю к себе. Хочется её постоянно касаться, обнимать, чувствовать её пульс на запястьях, целовать. Убираю светлую прядь с её лица.
— Я боялась, что ты заберёшь Матвея. Понимаешь? — её взгляд серо-голубых глаз проникает в самую душу.
— Обещаю, не заберу. Теперь всё будет хорошо. Будем жить вместе. Детей воспитывать будем. Хочу от тебя девочку ещё. И мальчишку. Я так жалею, что не видел тебя беременной Матвеем и не был с тобой, когда он родился.
Она смущённо опускает глаза.
— Ну… ещё успеешь насмотреться. Я когда беременная, плачу много и капризная.
Приподнимаю её лицо за подбородок, встречаемся взглядами.
— Я сделаю так, чтобы ты больше не плакала. Обещаю.
Наклоняюсь, целую. Можно ли так любить, как я. Когда вкус губ Лики кажется самым вкусным и не хочется его прекращать. От неё всегда срывает крышу. И так сложно остановиться. Я как сладкоежка, который не может отказаться от своего пирожного со вкусом клубники и взбитых сливок. Слизываю её вкус с губ, безумно хочется большего.
— Рамиль, ну ты долго ещё, — в комнату врывается Матвей и замирает, глядя на нас.
— Вы теперь опять муж и жена?
Приходится оторваться от Лики. Она прячет лицо на моей груди.
— Да, мы муж и жена. А ты наш сын.
Его брови взлетают вверх.
— Значит, ты теперь мой папа опять?
— Опять и навсегда.
Улыбка расплывается на лице Матвея, он бросается из комнаты с криком.
— Бабушка, бабушка. Рамиль теперь мой папа!
Смеюсь. На душе так легко и свободно, будто крылья появились, и теперь могу летать.
Лика тоже улыбается.
— Ну что? Поехали домой?
Остаток дня пролетел так быстро, что не успеваю оглянуться, а уже за окнами темно. Дом, наконец, наполнился детским смехом, женской заботой и запахом вкусного ужина.
— Ты совсем на кухню не заходил? — спрашивает она меня, когда моет посуду.
— Нет. Слишком много воспоминаний связано с ней.
Она понимает мой намёк и замолкает. Ей всегда так сложно говорить об интимном, но смущение лишь добавляет ещё больше очарования.
— А чем питался?
Отрываюсь от стола, на который опирался и подхожу к ней, обнимаю. Ладонь
