Смеркалось, и сестра зажгла лампу. Круглый шар под потолком источал желтый утомляющий свет. При свете Урманцеву показалось, что Михаилу стало легче. На термометре было 38,7.
- Хорошо, что вы не ушли, Валентин Алексеевич. Мне так много нужно вам сказать.
- Не все сразу, братец. А то мне незачем будет приходить в другой раз. Полегчало тебе?
- Не так жарко. А во рту все еще сухо. Горит во рту.
- Сделать еще соку?
- Не нужно... Липкий очень. Может, вы знаете, что с Ларисой? Говорят, она уже поправилась... Почему тогда не придет? Сердится на меня? Думает, что я во всем виноват?
- Да лежи ты, братец. Нельзя же все в один день!
- Она действительно поправилась?
- Не совсем еще, Миша, не совсем... Но поправится, обязательно выздоровеет. Ее к бабушке увезли в Сигулду, к Балтийскому морю.
- Она могла умереть. И я мог умереть. Трудно поверить, что мы могли умереть. Нельзя даже представить себе, что тебя нет на земле. Возможно ли, что меня вдруг не станет?
Он замолчал. Лоб его побледнел и покрылся мельчайшими капельками пота.
"Наверное, падает температура", - решил Урманцев.
- А мы не нарушим равновесие, выколачивая из антимира лишние кванты? А, Валентин Алексеевич?
"Все еще бредит, бедняга. Бедный мы народ, ученые! Даже бредим логично".
- Почему вы молчите?
"Пожалуй, что и не бредит", - усомнился Урманцев и на всякий случай ответил:
- Сколько родится здесь, столько же появится и там. В итоге алгебраической суммы - нуль. Никакого нарушения равновесия. Так что не бойся, часовой механизм вселенной мы не поломаем.
- За вселенную я не беспокоюсь. Ломаются только люди. Жизнь - это сплошной сопромат. Испытание на прочность. Ломать тебя начинают со школы. И так до конца, пока поломают.
- Или пока потеряют надежду поломать. Тебя же вот не сломали?
- Но и не потеряли надежду.
- Ничего, брат, выдюжим! Предел прочности у тебя что надо!
- Так вы не знаете точно, что с Ларисой? Почему она не дает о себе знать?
- Не может, значит Выздоровеешь - сам все и узнаешь. Не сочиняй только себе кошмаров. В действительности все гораздо проще, чем мы воображаем. И забывается легче и переносится легче.
- Но она жива?
- Жива. Это я точно знаю... Ну как, спадает жар?
- Понемногу спадает.
- А по-моему, даже очень сильно спадает. Если будешь хорошо спать, то к утру проснешься совсем здоровым.
Михаил кивнул.
- Ну, до скорого, брат. Послезавтра забегу. Читай сперва Моруа - только на два дня дали. Про "Отель Таннатос" не забудь. Несмотря ни на что, очень оптимистическая вещь. По крайней мере ощущаешь истинную цену всему... и жизни тоже. Великое это дело, жизнь! Торопись выздоравливать, Миша.
Придерживая улетающий халат, Урманцев стремительно вышел из палаты, неудовлетворенно сознавая, что разговор закончился совсем не так, как ему хотелось.
13
Собираясь на заседание Ученого совета, Урманцев с непонятным для него самого облегчением ощутил, что именно сегодня, через какой-нибудь час наступит развязка. Он ждал этой развязки, понимая в то же время, что ничего хорошего она не принесет. Но сохранять обманчивое статус-кво, основанное на принципе: худой мир лучше доброй ссоры, казалось уже немыслимым.
Атмосфера в лаборатории была сродни той, которая царила в Европе накануне сараевского выстрела. Тайная война шла полным ходом; и каждый знал, что вот-вот придется схватиться в открытую. Нужен был лишь первый выстрел.
Впрочем, именно здесь вольно или невольно Урманцев заблуждался. Выстрел уже был. И не один. Противник буквально забрасывал Урманцева снарядами самых разных калибров. И то, что он с кислой улыбкой принимал их за булавочные уколы, дела не меняло.
Теперь он ясно и бескомпромиссно ощутил, что, надеясь избежать войны, просто не отвечал на огонь. А это, как известно, плохая тактика.
Прежде всего здесь сказались последствия необычайной терпимости Орта. Во времена средневековья такие, как он, с блуждающей улыбкой шествовали на костер, зная, что оставляют после себя нечто неподвластное огню.
Пока был жив Орт, всплески потаенной вражды были подобны белогривым валам, грозным и гневным, но едва достающим золотых лодыжек Родосского колосса.
Во всяком случае, было очень удобно и спокойно думать, что все именно так и обстоит. Ради этого не замечались такие, говоря словами Рабле, ужасающие деяния, о которых стоило вещать в пожарный колокол...
...В сорок девятом году у Орта были большие неприятности. Он не мог не ощущать их, но по-прежнему вел себя так, будто ничего не случилось. Именно это спасло его от еще больших бед. Легкость характера и кажущаяся беззащитность оказались надежнее любой брони. Туча прошла стороной. Но за это пришлось расплачиваться. Орт получил первый инфаркт и вынужден был обосноваться в Боткинской больнице.
Тогда-то и появилась в газете знаменитая статья, инспирированная Еленой Николаевной и Иваном Фомичом, или, как их именовали за глаза, "парой нечистых".
У Елены Николаевны вообще были обширнейшие знакомства, с автором же статьи, известным очеркистом "на моральные темы", ее связывала нежнейшая дружба. Статья была посвящена только что вышедшей книге Орта "Майкельсон и мировой эфир". Книга была раздолбана как угодническая перед Западом, а сам Орт оказался причисленным к космополитам. Оргвыводы должны были последовать с минуты на минуту.
Но Елена Николаевна действовала быстрее разящих молний Зевса. Превысив эйнштейновский световой предел, она вложила в большой конверт два экземпляра газеты со статьей о "безродном космополите" Е.О.Орте и заказным письмом отправила прямо в Боткинскую больницу.
Газета попала к Орту в кровать еще до того, как ее распродали в киосках "Союзпечати"! Говорят, что он закричал тогда: "Хотите меня убить? Не выйдет! Я не дам вам меня убить!" Состояние его резко ухудшилось. Ночи проходили на сплошном кислороде. Синюшный дрожащий рассвет начинался внутривенным вливанием магнезии.
Фармацевтическим заводам трудно было соревноваться с фабрикой чернил. Токсическое действие простых синих чернил чуть было не привело к летальному исходу.
Но Орт выжил. Безоблачным летним утром появился он однажды в лаборатории, все такой же большой, жизнерадостный и небрежный. Разве чуть-чуть похудевший. Внутренне он как будто не изменился. Если же и были какие-то изменения, знал о них только он один.
Елена Николаевна встретила его, умиленно ломая руки. Тихо улыбаясь, Иван Фомич вынес свои бумаги из кабинета Орта.
Евгений Осипович был со всеми одинаково ласков и мил. Как будто ничего не изменилось. Через некоторое время к этому привыкли. Лаборатория работала хорошо, и у начальства сложилось мнение, что Орт создал удивительно дружный, спаянный коллектив.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
