— Понятно, отпуск у водителя автобуса очень короткий. Зато морковная дружба с Нисденом продолжается, — говорю я.
— Она больше не растит морковь, — говорит Хетти. — Есть такая штука, как севооборот. Земля нуждается в отдыхе, а искусственных удобрений она не признает.
— Морковная муха может стать настоящим бедствием, — говорю я, — особенно когда отказываются использовать инсектициды.
Не понимаю, почему я так разозлилась на Хетти, но вот поди ж ты — просто полыхаю.
Хетти говорит, что ей пора, Агнешка подает обед. Я чуть не поссорилась с ней, такого у нас никогда в жизни не бывало, но убей меня бог, если я в состоянии понять из-за чего.
Я звоню Серене. Она зовет меня приехать к ней обедать, но я говорю, что не могу, я сейчас в галерее, а до Серены ехать не меньше сорока минут. Она спрашивает, сколько у меня сегодня было посетителей, и я отвечаю, что всего двое, да и те просто ходили, смотрели — сейчас затишье, — впрочем, есть одна серьезная заявка на гравюру Уильяма Бейтса за 750 фунтов, завтра покупатель скажет “да” или “нет”. Серена говорит, чтобы я прилепила в окне бумажку — “Ушла обедать”, кстати, это чистая, святая правда — и ехала к ней, ну, я и поехала. Почти все мои посетители — завсегдатаи, в случае чего номер моего мобильного телефона у них есть.
Серена сошлась с домашними животными на более короткую ногу. Когда они с Джорджем переехали в Уилтшир, они завели овец. Овцы были породы соэй, семь штук, маленькие, грациозные создания, похожие на оленей, родом с Северо-Шотландского нагорья. У них очень сложная семейная структура: баран-султан, баран-визирь, любимая жена, вторая жена, третья жена, четвертая жена и бабушка. Жили они в поле, прилегающем к фермерскому дому, и любили стоять на возвышающемся посреди поля мини-Примроуз-Хилле, который образовался из развалин хозяйственных построек после того, как их засыпали вынутой для устройства подземного септика землей, а поверх зазеленела трава. Султан гордо стоял на вершине холма, остальные члены семьи выстраивались за ним согласно семейной иерархии. У султана были великолепные рога, мощные и изогнутые, у визиря рога покороче и потоньше, какие и подобает носить в подчиненном статусе; любимая жена султана кокетливо охорашивалась; вторая, третья и четвертая угрюмо ревновали; бабушке позволялось смиренно пастись рядом.
После овец Серена и Джордж завели гусей, кур и уток, выкормили и съели — с большой неохотой — двух свиней. У них жили три собаки, две кошки, а однажды они даже устроили аквариум с тропическими рыбками. Когда им обоим надо было отлучиться из дома, просили меня приехать и пожить, чтобы “присмотреть за животными” — и за детьми, которые еще не вылетели из гнезда. Я, конечно, приезжала — куда деваться? — и “присматривала” — а что делать?
После того как Серена с Джорджем переселились из Лондона в деревню, у них родился поздний ребенок, как будто дом ждал, чтобы его наполнила новая жизнь. Ребенок скрепил их отношения, только Джорджу эта крепость не так уж была и нужна, он предпочитал свободу, необремененность. Ему к тому времени было пятьдесят шесть, и детей с него хватало. Серене — сорок шесть. Она пошла к своему доктору советоваться, не опасно ли рожать ребенка в таком возрасте, и тот рассказал ей, что его мать родила его в сорок восемь, и ничего, возраст тут вообще не имеет значения. И ребенок родился.
В начале семидесятых, когда все потеряли голову от страха перед ядерной катастрофой, Джордж, как почти все городские жители, рвался из города вон. Страны ОПЕК повысили цены на нефть, стоимость бензина приближалась к пятидесяти центам за галлон, рабочая неделя сократилась до трех дней — как ни парадоксально, производительность труда в этот период повысилась; забастовали пожарные — и опять же, число возгораний сократилось на треть, ходили слухи, будто правительство печатает продовольственные карточки.
И, как заметила Серена, вызвав у Джорджа приступ ярости, в чулочном отделе “Хэрродс” продавались колготки всего только двух цветов. При упоминании этого фешенебельного магазина Джордж всегда приходил в ярость, как сейчас приходит в ярость Мартин. Все та же ярость против язв капитализма, против оголтелого потребительства. Надо соотносить свои траты не с потребностями богатых и власть имущих, а с возможностями бедных и угнетаемых. Пакет с покупками из магазина “Хэрродс” считался преступлением против человечества, Серена же из строптивости открыла себе в “Хэрродс” счет. Хетти, более сознательной, чем Серена, такое и в голову не придет, хотя она вполне кредитоспособна.
Джордж бежал в деревню, в Гроувуд, на ферму, где сохранились старые амбары и сараи, печные трубы как на детском рисунке, дом был завит плющом и розами, — идеальное жилище среди полей. Серена последовала за ним. Ей было все равно, где стоит письменный стол, за которым она пишет, — в городе или в деревне, лишь бы этот стол не выхватывали из-под нее и не продавали неизвестно кому. Здесь было меньше вероятности, что такое случится. Джорджу хотелось оставить свой антикварный бизнес, жить на лоне природы, владеть землей и возделывать эту землю, завести скот, снова начать заниматься живописью, а куда Джордж, туда и Серена, без споров и возражений. Она писала свои книги, деньги поступали регулярно.
Но вот чего Джордж никак не ожидал, как не ожидала и Серена, так это еще одного ребенка. Для него ребенок означал крах мечты о мирной сельской идиллии. Снова завертелась карусель: бутылочки, кормление грудью, разговоры о младенцах, агуканье-сюсюканье, замелькали сменяющие друг друга няни и помощницы по хозяйству… Портниха Морин Паркс, ее пригласили в дом привести в порядок постельное белье, а кончилось тем, что она стала шить туалеты для Серены, ее таланту и вкусу позавидовали бы лучшие модные дома Парижа… Деревенские девушки, кургузенькие, грудастые: Мери, Джудит, Энн, Джин, из местных жительниц, со всеми пороками, какие процветают в сельской местности, — тут и дружки-педерасты, и клептомания, и наркотическая зависимость, так что пусть никто не думает, будто деревенская жизнь менее богата драматическими событиями, чем городская. Я никогда ни с чем подобным не сталкивалась, и Серена тоже. Мы обе сейчас живем не среди сельских просторов, а в маленьких городках. Здесь жизнь словно бы уравновешивается, возникает своего рода среднее арифметическое между сонной скукой и водоворотом событий.
Домашних животных в Гроувуде не покупали, никто не собирался специально их заводить, они просто приблудились к дому, как Сильви. Животные часто становятся бездомными — хозяева или умрут, или заболеют, или попадут в тюрьму, разорятся, сбегут, а что потом — известно: стукнут по голове, в мешок и в реку, разве что найдутся сердобольные спасители вроде Серены и Джорджа. Старушка, у которой жили овцы, умерла; сосед-фермер согнал их в стадо — нелегкое дело: эти самые соэй любят бегать, а уж какие быстроногие, — и запустил в Гроувудское поле, дав Серене с Джорджем короткую инструкцию, как их следует кормить. Они должны каждый день пастись на лугу и лизать соль.
