Читаем без скачивания Записки «черного полковника» - Сергей Трахимёнок

Об этом же когда-то ему и другим курсантам говорил Б.Н.

Он сидел за столом в классе и, подняв вверх указательный палец, словно вбивал им в головы будущих контрразведчиков жизненные принципы, несоблюдение которых приводит к профессиональным и человеческим катастрофам: «В нашем “цирке” вас научат делать различные фокусы, однако это значит только то, что вы можете их делать только на арене. А потом, — он хитро щурился и добавлял: — Жизнь еще может простить вам, если кто-то будет использовать навыки легендирования перед своей женой, после длительных отлучек».

После обеда Леонид поехал на киностудию. В портфеле у него лежал сценарий фильма «Кукла», который он читал несколько вечеров подряд.

Новый главный редактор встретила его в том же кабинете.

Валентина Александровна сидела на месте Михаила за столом, на котором были все те же бумаги и рукопись. И даже рукопись Б.Н. была на своем месте.

— Я ждала вас, — сказала она после приветствия. — Миша сказал, что нашел человека, который может дать объективную оценку данному сценарию. Я вас слушаю.

— Что уж так с места в карьер? — сказал Корбалевич. — Давайте определимся в том, чего бы вы хотели от меня услышать. Я не силен в кинематографических условностях. И Миша просил оценить рукопись с позиций профессионала, который знает некоторые закономерности проведения подрывной деятельности.

— Пусть будет так, — сказал Валентина Александровна. — Начнем с концепции.

«Боже мой», — подумал на это Корбалевич.

— Мне трудно что-либо говорить о киношной концепции, но концепция актуальности так называемых «кукл» ушла в небытие лет десять назад. А появилась она в разгар перестройки, и автором ее был небезызвестный перебежчик Резун, он же Суворов. Суть ее в том, что в СССР спецназ готовится к спецоперациям на так называемых «куклах», то есть приговоренных к смерти заключенных. Ваш же сценарист пошел еще дальше, он перевел ситуацию в другую плоскость, приговоренный к смерти не только является «куклой», то есть неким тренировочным мешком для диверсантов, но и направляется в тыл для выполнения заданий. Что уж ни в какие ворота не лезет.

— Почему же не лезет? — перебила его Валентина Александровна.

— Потому что приговоренный к смерти неадекватен для того, чтобы выполнять такие задания.

— Вы хотите сказать, что таких фактов не было?

— Я хочу сказать, что сценарий, написанный на фундаменте явно надуманного, не будет иметь эффекта воздействия на зрителя.

— Но ведь дыма без огня не бывает, если это описано, то хотя бы единичные факты такого встречались.

— Эта провокация появилась в разгар так называемой гласности. Причем Резун вбросил ее вовсе не для читателя нашего, родного, а для читателя западного. Именно перед ним в первую очередь была необходима дискредитация советского строя или, как модно было говорить тогда, политического режима. Это было одно из многочисленных лык в строку разрушения цивилизационного конкурента. Этот факт еще раз подтверждал западному читателю, что СССР варварская страна. Вот так они там живут, вот так готовят они своих спецназовцев. А за всем этим стоит интересный вывод. Раз они так живут, раз они не цивилизованы, то и поступать с ними можно не по цивилизованным нормам. Это что касается концепции. Что же касается деталей, то в тексте много ляпов, особенно в тех эпизодах, где герой обучается в некоей разведшколе, готовится для заброски в тыл Красной армии.

— Мне казалось, что это самые безупречные эпизоды, — сказала главред.

— В этих эпизодах постоянные схватки на ножах. Конечно, боевая подготовка являлась элементом подготовки агентуры противника для заброски в тыл, но не это было главное. И самое смешное — курсанты этой школы носят немецкую форму и обращаются друг к другу так, как это принято в вермахте.

— Но это же немецкая школа.

— Да, но она готовит агентов для работы в тылу Красной армии. В таких разведшколах вся подготовка проходила по уставам Красной армии, в них были воинские звания, которые были в то время в Красной армии, советское обмундирование и вооружение.

— Вам приходилось когда-нибудь видеть голливудские военные фильмы? — спросила главред. — В них тоже мало той достоверности, о которой вы говорите, но они пользуются успехом у зрителя. Мало того, они не стесняются показать плохого военного чиновника и командира или даже сенатора. Тогда когда у нас…

— Я могу ответить на этот вопрос, потому что он почти не связан с кинематографом, хотя речь пойдет именно о нем. Кинематограф в Америке — одновременно развлекатель, пропагандист и… своеобразная форма обратной связи верхов и низов. В частности, политическое кино в США как бы показывает власти ее портрет в зеркале массового сознания.

— Вы специалист по американскому кино?

— Нет, я специалист по противодействию подрывной деятельности. В американском кино достаточно разработана традиция делания фильмов о борьбе одиночки с системой. Типичная ситуация античного мифа — герой против богов. Но в противоборстве с богами герой всегда проигрывает, поскольку всем понятно — нельзя выиграть у космоса, и мифы древности лишний раз иллюстрировали незыблемость мироздания. Поэтому герои первыми попадают под нож космических закономерностей, или по-нашему — под каток истории. Голливуд же придумал иную схему: гражданин — примерный обыватель против частей системы (в отличие от европейской, в том числе российской традиции, где одиночка воюет или противостоит системе и, таким образом, изначально расшатывает или подрывает ее). В голливудской схеме общественный строй в целом неплох. Но в отдельных частях его иногда возникают неполадки. Смысл такой схемы прост. В сложном и динамичном обществе всегда возникают проблемы, но общество всегда с ними справляется. В каждой такой ленте присутствует неизменный хэппи-энд. В такой стране, как США, плохие парни всегда обречены на поражение. Для советского диссидента врагом была вся система власти, любой ее институт вызывал неприятие, все как на войне — с врагами водку не пьют. В американском кинематографе предметом озабоченности становится не вся система, а отдельные ее части, которые по каким-то причинам выпали из прямого демократического контроля.

— Но ведь как закручено, как смотрится. Мы словно примериваем ситуацию на себя, — произнесла Валентина Александровна.

— Интерес к таким фильмам объясняется еще и интересом налогоплательщика к тому, что делается у него за спиной. По рассматриваемой схеме такой ответ выглядит следующим образом: конечно, вы не в курсе всего, что происходит, но беспокоиться нечего, крутые, но честные парни вмиг остудят любого негодяя. В нашем кинематографе эта схема выглядела так: «Если кто-то, кое-где у нас, порой…».

— Этот тезис из известных агиток советских времен…

— Вы вкладываете в понятие агитки больше иронии, чем следовало бы, потому что голливудские фильмы это те же агитки, но снятые с пониманием особенностей человеческого сознания и с учетом одного удивительного качества кинематографа, к которому мы еще вернемся. А сейчас о некоем идеологическом шаблоне голливудских фильмов. В США в сознание зрителя внедряется конструкция «государство — это мы». А у нас, особенно в перестройку, кинематографисты стали участвовать в иной игре, где государство это «они». Они повели себя как те шахтеры, которые стучали касками и разрушали советский строй. Но как только они его разрушили, они же первыми и пострадали от этого.

— А итальянские социальные фильмы?

— Итальянцы попали в тот же капкан, что и мы. В шестидесятых годах в итальянском кино был всплеск политической темы. Но посмотрите, как все это непохоже на американское кино. Основа тех итальянских фильмов — разоблачительный пафос, раскрывающий коррупцию во власти, связи с мафией, несовершенство судебной системы и т. д. Уклон этих фильмом был в сторону идейности. Американцы же выбрали путь зрелищности. Я уже говорил об этом качестве, главном качестве кинематографа. Поэтому политические агитки итальянского кино значительно уступают по силе воздействия на зрителя американским политическим фильмам. То есть американским агиткам, поскольку последние используют главное качество кинематографа — зрелищность. Кроме того, в США кино не просто отражает реальность, оно формирует ее. Это своеобразный американский «опережающий» миф, способ влияния на суждения и оценки. И в результате своими фильмами американцы укрепляют свою систему, тогда как итальянцы и мы расшатывали ее в шестидесятые, и восьмидесятые. Впрочем, мы до сих пор делаем это. Уже и Берлинской стены нет, а мы все стучим по ней молотками.

Наверное, последнюю фразу не стоило произносить.

— Хорошо, — сказала главред. — Спасибо за работу.

— Не за что, я только ответил на вопросы, какие поставил мне Михаил неделю назад, а вы сегодня.