сейчас его больше заинтересовала чёрная плита, использованная для побега от неожиданно превосходящими силами противницы излишне самоуверенным стражем.
Совершенно не задетая язвительностью Соли, Вета заметила его интерес к сооружению:
— Никчёмность от важности отличается только набором букв. Но если что здесь и сейчас никчёмно, то разве что это старьё. — Вета взошла на пьедестал и для большей убедительности попрыгала. Под её ногами образовалась небольшая рябь, каждое приземление сопровождалось хлюпаньем. — Знал бы ты, Соли, как давно я их расставила по Тетису… На первое время, вроде как до тех пор, пока химеры не организуют приличный транспорт. Что-то про такие вещи говорят в твоём мире… Нет ничего постоянного вневременного… Нет постоянства вне времени… Постоянное ничто временно…
— С каждой попыткой холоднее и холоднее, Вета. А у тебя, как я погляжу, связь с этим миром вырисовывается всё более тесная. Насколько же он для тебя важен?
Вета задумалась, она погрузилась в воспоминания, её обычно живое окрашенное множеством эмоций лицо потеряло всякое выражение, тело словно потеряло часть своей переполненной энергией грации, а горящие красным пламенем выразительные глаза немного потускнели.
— Не очень, на самом деле. Раньше считала мир Тетис величайшим сокровищем. Потом он опротивел мне настолько, что раскололся. Теперь это просто дрейфующие по центру вселенной осколки, которые мне удобнее называть домом, чем что-либо ещё. Потому что быть бездомной неудобно. Но я не пробовала, наверняка сказать не могу. — Произнесла Вета так, будто озвучивала список ежедневных покупок. — Мне показалось, или нэдзу’ум упомянул дикастерий?
— Да, он кричал про главный вход дикастерия. Это что-нибудь значит для тебя?
— Не особо. Обычная древняя судебная система. Почти такая же убогая, как чистилище или визенгамот. И тоже не местная. Дикастерии, кстати, даже более предвзяты и политизированы, чем суды твоей родины, зато немного менее убыточны.
— Кажется, чтобы дикастерии стали достопримечательностями, которые захочется увидеть, они должны превратиться в руины. — Соли тоже задумался, хоть и по другой причине, нежели Вета. — Да и вообще этот твой осколок мира выглядит ещё более унылым местом, чем моя так называемая родина. Зачем ты вообще меня сюда притащила? Неужели не нашлось места получше?
— Я страдаю, и ты страдай! — Демоница хитро прищурилась, в неё понемногу начала возвращаться оживлённость, глаза постепенно начали окрашиваться пламенем. — А ещё… Любое место окажется в итоге тусклым и унылым, если его не окрасить. Соли, ты знал, что красный цвет души, это цвет радости? Обнимашки? — Вета распахнула руки, демонстрируя свою готовность к объятиям.
— Нет, не знал. Хм, на ум приходит, что твои глаза не просто так цвет меняют… Стоп, какие ещё обнимашки?
Вета не стала дожидаться согласия Соли, она притянула неспособного сопротивляться подавляющей силе юношу на платформу и крепко обняла его, произнеся при этом:
— Дикастерий, главный вход!
***
Дневник Иессея из рода Наки’ир.
547 год Эпохи Эугенес, день 25 Девятой Луны.
Создатель Наки’ пришёл обеспокоенным. Он поведал мне о причинах своего беспокойства. Теперь обеспокоен я.
1. Архангел решил, что я не являюсь тем святым, каким должен быть.
2. Принято решение развеять мой дух. Я должен срочно покинуть мир людей.
3. Наки’ сожалеет о случившемся, говорит, что это он виноват во всём, что он не должен был никому говорить о проблеме.
4. Я являюсь лучшим творением Наки’, кто бы что ни говорил.
5. Я отправляюсь в центр вселенной. Какой-то истинный оракул через видение связался с Наки’ и пообещал, что если я выполню одно его поручение, то для меня найдётся подходящее место.
А теперь по порядку. К дьяволу порядок. Не представляю, что и думать обо всём этом. Следует успокоиться. Отвлечься. Как?
День 29 Девятой Луны.
Никак не могу прийти в себя. Страшно. Тоскливо. Таких эмоций не должно быть у святых.
Уже три дня плывём прочь из мира людей. Никак не можем выбраться. Спросил у перевозчика, в чём дело. Он сказал, что мы не сможем попасть на путь до тех пор, пока не перестанем думать о пути и не начнём просто следовать ему. О чём это он?
Перевозчика зовут Харон. Мрачный старик. Неудивительно, что про него болтают, будто он порой перевозит неприкаянные души. Лучше бы был Ной, о нём я слышал много хорошего. Говорят, однажды Ной умудрился перевезти в мир людей целую ораву каких-то животных, которых хотели истребить в их родном мире. Может, просто слухи?
Не знаю, какой день.
Что меня больше гнетёт, чувство утраты или путешествие?
Мы с Хароном уже очень долго плывём мимо каких-то странных скал. Иногда кажется, что они повторяются. Ни ночи, ни дня, ни солнца, ни луны. Кроме скал и воды вообще ничего.
А старика это, кажется, совсем не волнует. И время его, похоже, не интересует. Такое ощущение, что ему всё безразлично.
Очередной неизвестно который день.
Наконец-то перемены. Теперь мы плывём по невиданному потоку. Вокруг бездна, усеянная огоньками. Харон, нет, старик сказал, что это души миров. Немного напоминают звёзды.
Ещё старик сказал, что мы наконец-то попали на путь. Так и не объяснил, как мы это сделали. Ну да ладно. Главное, что скоро прибудем в центр вселенной. Если верить старику. Сегодня он такой разговорчивый. Если подумать, то не очень уж он и мрачный.
Странно. Тоска поутихла. Страх тоже. Приятно просто плыть по течению, не думая ни о чём.
Параграф 15: ученица монстра
77 дней с начала внеземной интервенции.
Трое подростков сидели на уютном диванчике уютной гостиной уютного дома Даниеля Тислераолы, окутанные уютными мягкими лучами полуденного солнца, пробивающимися сквозь полупрозрачные винтажные занавески. Все трое наблюдали за тем, как Лили, единственный ребёнок хозяина этого уютного дома, с победоносным видом поставила табурет рядом с массивным стеллажом, на полках которого по большей части хранились многочисленные папки с документами.
Не смотря на разницу в возрасте, а она, к слову, составляла примерно три года, Лили, которой одиннадцать недель назад исполнилось одиннадцать (и которую просто завораживали всевозможные совпадения), считалась равноправным членом этой компании. Конечно, трёхлетняя разница кажется ощутимой в возрасте одиннадцати-четырнадцати лет, однако стоит отметить, что типичное поведение Лили, о котором её родители даже не догадывались, никак не соответствовало её возрасту. Вернее, оно вообще не соответствовало какому-либо возрасту. Часто циничная, иногда высокомерная, зачастую жестокая, не по годам расчётливая и непомерно эксцентричная, в открытую называемая педагогами не иначе как «бестией» (что, по сути, стало её вторым именем), Лили способна была добавить седых волос даже тем, кому седые волосы ещё не полагались. Кроме, разве что, её родителей, к которым она относилась на удивление
