Но ты все-таки должна была обратить внимание на другие подробности. Не случилось ли в тот день чего-то необычного? Помню, что в магазин вместе со мной заходил водитель школьного автобуса.
– Его зовут Сэм, – отозвалась Терри. – Он заходит ко мне каждый день за сигаретами. Вообще, я не очень-то доверяю таким, как он. Думаю, что полицейские могли бы заинтересоваться им.
– Да. Но он вел школьный автобус.
– Это правда… – несколько разочарованно произнесла Терри.
– Но, может быть, он мог что-то слышать?
– Тут ничего не могу сказать.
– А можешь сказать ему, что я хотела бы повидаться с ним? Я внесу его в список посетителей, и он сможет приехать в любое удобное ему время. Только пусть как можно скорее.
– Да, я скажу ему.
– Кроме того, там был еще курьер. Он доставил Стюарту посылку, а потом застрял у нас из-за упавшего дерева.
– А, да. Он поляк. Несколько часов проторчал в кафе, бедняга. Все пил чай, а потом попросил обед. А потом к нему еще пристала полиция. Мол, поляк и все такое. Мне кажется, это несправедливо.
– Конечно, несправедливо, – кивнула Табита.
В это мгновение у нее появилась одна мысль.
– А Роб Кумбе не заходил в кафе?
– Нет. Поскольку там сидел этот курьер, я бы запомнила.
– А где бы он мог быть?
– У кого-нибудь дома. День был такой, что торчать на улице не имело смысла.
Терри вдруг подозрительно прищурилась:
– А зачем ты спрашиваешь?
– Я хочу знать, кто и где был в тот день.
– Так спроси самого Роба.
– Я так и сделала. Он ответил, что не придет.
– Ну это в его стиле.
– А ты можешь сделать мне одолжение?
– Разумеется.
– Я никак не могу дозвониться до Шоны. Она моя единственная подруга. Можешь попросить ее связаться со мной?
– Шона в отпуске.
– Да ну?
– Улетела на Канары. Но должна вернуться со дня на день. Как увижу ее, попрошу.
– А… Ну ладно.
Самый трудный для себя вопрос Табита оставила напоследок:
– Терри, могу я тебя еще кое о чем попросить?
– Да, конечно.
– Ты знаешь о жителях Окхэма больше, чем кто-либо. Что они думают обо мне?
Терри сразу как-то съежилась, сконфузилась:
– Даже не знаю, что тебе сказать.
– Да говори уж как есть! – рассмеялась Табита. – Смотри, я же в тюрьме! Хуже уже и быть не может. Я просто хочу знать правду.
– Ну-у…
У Терри забегали глаза. Она немного поколебалась.
– Ты живешь сама по себе. Видишь ли, ты не совсем вписываешься в жизнь нашей общины. Выбиваешься из общего ряда. Знаешь, каковы люди. Они подозрительны. Ты для них… – Терри помялась, подбирая слова, – ты для них не такая. Не нормальная. Ну, понимаешь.
– Понимаю.
– Помнишь, как ты отказалась купить цветок мака в День памяти?
– Я?
– Ты тогда только приехала в Окхэм. Я верю, что ты не хотела никого обидеть. А потом, когда Полин Левитт приняла тебя за мужчину? Поняв свою ошибку, она извинилась, а ты ее спросила, что плохого, если женщина выглядит как мужчина?
– И что?
– Что?
– Что из того?
– А. Я хотела сказать, если бы все это зависело только от меня…
– Ладно, оставь. И все они думают, что именно я совершила убийство?
– Ну, знаешь ли, у каждого есть свои соображения.
– И что там у них за соображения?
– Понятия не имею. Но полиция не стала бы допрашивать всех просто так. Но я не думаю, что ты способна на такое.
– Спасибо, Терри. Мне было интересно.
– Что? Интересно?
Терри выглядела несколько сбитой с толку, словно только что посмотрела кино, а ей сказали, что она пропустила большую его часть.
Глава 40
Табита любила весну. В тюрьме ей очень не хватало подснежников, нарциссов и крокусов. А вскоре должны были появиться тюльпаны и колокольчики, которых было особенно много в лесу около Окхэма. Табита скучала по птицам, что начинали вить гнезда, по вернувшимся с юга ласточкам.
Но даже в тюремной камере весна все же проявляла себя. В маленьком квадратном окошке все чаще голубело небо; дни становились длиннее. Из библиотеки она могла видеть цветущие деревья и молодую листву. И по ночам больше не нужно было натягивать на себя по две-три футболки, джемпер и теплые носки.
Но в «Кроу Грейндж» весна не означала надежду. Одна из заключенных, убившая своего жестокого тирана-мужа, повесилась; двадцатидвухлетняя девушка, которую обвиняли в контрабанде наркотиков, так глубоко изрезала себе вены, что оказалась на волосок от смерти. Даже старая Вера стала набрасываться на надзирателей; иногда она выходила в центральный холл и рвала в клочки свои драгоценные бумаги, а по ее морщинистому лицу текли слезы.
– Это хреново, – заметила Микаэла, когда Табита рассказала о последних событиях.
Гладкая кожа на ее лице потемнела.
– Но зато ты прекрасно выглядишь.
– Я-то в порядке, – отозвалась Микаэла. – И я сделала все, что ты просила.
– Ты была у Роба Кумбе?
– Да, была.
– И представилась ему журналистом?
– Естественно. Я на самом деле без понятия, как выглядят газетчики – они не похожи на меня, да и говорят по-другому.
– И что, он не поверил тебе?
– Ты не говорила мне, как у вас там хорошо!
Действительно, Табита никогда толком ничего не рассказывала своей сокамернице. Все те несколько недель, что они прожили вместе, прошли почти что в молчании.
– Ну, – заметила Табита, – пожалуй, действительно не рассказывала.
– А я, представляешь, просто сидела в машине и смотрела на все это.
Микаэла восторгалась, но взгляд и выражение ее лица оставались непроницаемыми.
– А потом я нашла твоего фермера на самой верхотуре. Куча машин и грязища!
– Нашла Роба?
– Не скажу, что он очень дружелюбный тип. Я взяла с собой ручку и блокнот и вышла из автомобиля. Ветер был такой, что меня едва не сдуло в море. Я постучалась в дверь, но ни одна собака не ответила. Потом смотрю – выходит из своего сарая. «Я журналист», – говорю. А он, мол, откуда? Сказала ему, что из «Экуайера».
Табита не привыкла к тому, что Микаэла способна изъясняться длинными связными предложениями.
– Ну, вроде все о’кей. Он не спросил у меня ни фамилию, ни удостоверение. Я сказала, что пишу репортаж об убийстве, и он послал меня на хер.
– Да, этот может. Уж извини.
– Да ерунда. Я на такое не обращаю внимания, – продолжала Микаэла. – Потом я сказала ему про угрозы в адрес Стюарта, а тот спросил меня, мол, от кого я это могла слышать. Ну, я говорю, что не могу раскрыть источник информации.
– И что?
– Тогда он велел убираться
