Читаем без скачивания Тайник Великого князя - Елена Зевелова

«А она, надо же, какая целеустремленная и цельная натура, – продолжал рассуждать он. – Не зря немецкие корни в ее роду есть. Еще со студенческих лет этим поиском серьезно занимается и, уверен, своего обязательно добьется. Выиграет этот бесконечный поединок с прошлым. А ночь с ней, конечно, неповторима. В моей жизни такого, надо себе честно признаться, не случалось никогда. Надо отдать ей должное, даже если это был своего рода театр и Ольга устроила его только ради достижения своей цели. Она же прагматик до мозга костей, нельзя это сбрасывать со счетов, хотя и здоровая капля романтизма есть. Что ж, так и быть, продолжим наши совместные поиски дальше. Цель должна быть где-то близко, и она, не в пример историческому опыту, в данном случае полностью оправдывает средства. Во всяком случае для меня уж точно».

Нахлынувшие размышления и чувства прервал неожиданный звонок по мобильнику, мигом вернувший Андрея к привычному для него деловому состоянию и к его обычной жизни. Он тут же вспомнил и о своих обязательствах, и о том, что кроме чисто деловых вопросов ждала его очень большая, поистине творческая работа – книга о его отце. Это был его долг перед его памятью и перед самим собой, как он считал.

В своем труде Андрей хотел рассказать не только о большой и красивой жизни Бориса Курлика, но и о его многогранном художественном творчестве, невостребованном при Советах. Воскресить, используя имеющиеся в его распоряжении воспоминания друзей и близких отца, в том числе тех его соратников-партизан, с которыми он отстаивал честь и независимость своей страны совсем мальчишкой, после первого курса ИФЛИ уйдя на войну с фашистскими оккупантами в партизанский отряд в белорусские леса. К изданию книги Андрей задумал приурочить и выставки в лучших художественных галереях Европы наиболее известных авангардистских произведений Бориса Курлика, очень модного ныне художника. Неожиданно для всех – как знавших, так и не знавших его – он стал одним из классиков двадцатого века, которые, в том числе и благодаря усилиям Андрея, особо ценились теперь на Западе. Момент самый подходящий. Но нужно спешить. Времени, как всегда, оставалось в обрез.

К его удивлению, мать, к которой Андрей обратился за помощью, практически почти не надеясь ее получить, с радостью согласилась. Маргарита Павловна с удивившем его энтузиазмом взялась за написание воспоминаний о своем муже. Мнение о нем и его творчестве за прошедшие годы у нее диаметрально изменилось. По всей вероятности, потому, что за это время из той безалаберной, замотанной жизнью, пьянчугой мужем и вечным безденежьем рано состарившейся районной врачихи, какой она была в Москве, за годы сытой, спокойной жизни у сына в Германии превратилась в ухоженную, интересную даму элегантного возраста и благородного вида с явным выражением достатка на лице.

Маргарита Павловна следила за прислугой в доме не хуже скрупулезных немок, снимая с работниц в случае необходимости «три шкуры» за малейшую соринку и пылинку, за неправильно установленный температурный режим в их домашней картинной галерее, за минутное опоздание с обедом, да и вообще за любую мало-маль-скую с ее точки зрения провинность. Причем в эту роль она вошла довольно быстро и с полным знанием дела. Золотые денечки для прислуги Курликов настали лишь тогда, когда мать Андрея, засучив рукава, засела за воспоминания. Каждое утро чуть ли не по часам, наскоро проглотив поданную экономкой Мартой еду, она спешно скрывалась в своей просторной комнате и погружалась в воспоминания. Спустя некоторое время, смущаясь, как гимназистка на первом свидании, она отдала сыну как-то вечером толстую пачку бумаги, исписанную ее мелким, убористым почерком и озаглавленную: «Жизнь с гением. (Штрихи к портрету Бориса Курлика)». Получив в руки фолиант, Андрей удивленно уставился на мать.

– Думаю, что ничего в жизни твоего отца я не упустила из виду. Включая даже разные мелочи. Читай, сынок, думаю, любая мелочь о твоем отце, которую знала я и только я, будет интересна и тебе, и потомкам, – произнесла довольно патетически мать, явно подражая какой-то актрисе прошлых времен…

Еще больше удивился Андрей, когда, уединившись, стал в тот же вечер читать материнские откровения. Он и не знал, и даже не догадывался, что, как оказалось, отец – Борис Курлик – был просто ангелом. Маргарита Павловна, с первых дней их знакомства понявшая и глубоко почувствовавшая тонкую, творческую, чувствительную и ранимую душу гениального художника современности, как выяснилось, холила и лелеяла, берегла его талант. Жили Маргарита Павловна и Борис Нахманович как влюбленные голубки всю свою жизнь. Никаких женщин, никакой выпивки, гулянок, кутежей, мужских посиделок. Как, спрашивается, при такой пасторальной идиллии не возникнуть гениальным полотнам? Это был бы просто нонсенс.

Когда Андрей, на одном дыхании прочтя мемуары своей матери, мягко, чтобы случайно не обидеть и не задеть ее, напомнил Маргарите Павловне, что всю свою сознательную жизнь он знал и слышал совершенно другую историю об их совместной жизни с отцом, резко отличающуюся от описанной в «Жизни с гением», мать заплакала.

– Да кому, Андрюша дорогой, наша правда жизни, скажи, пожалуйста, нужна? Мы с тобой ее знаем? Знаем. И хватит. А знаешь, я пока все это писала, сама поверила, что так все и было. Пока мы с Борисом встречались, женихались да целовались, обнимались, твой отец был красивым, чистым, умным парнем. Фронтовик, партизан, герой – вся грудь в орденах… Мне даже казалось порой, что весь мир у наших ног. Не пил, не курил, только на меня одну смотрел… Жизнь его, сынуля, сломала… Сначала ведь выставлялся он пару раз. А статьи о его творчестве публиковали разгромные в центральных газетах. «Формализм, безыдейность, тлетворное буржуазное влияние…» И т. д., и т. п… Но он писал и писал как одержимый. А его картины никуда не брали, прежние друзья отворачивались, как от прокаженного. И пошли тогда пьянки, гулянки, ругань, ссоры, денег нет… Я тоже, наверное, виновата, – мать подняла на Андрея сразу запавшие глаза. – Любила ведь я его одного всю свою жизнь, а пилила да изводила, как никто другой… Вот и скажи, зачем же я о таком Борисе Курлике буду писать? И кому это интересно?

Тогда Андрей даже не нашелся, что ответить, что сказать матери. Работа над книгой застопорилась. Заманчивый договор с крупнейшим немецким издательством он долго не подписывал, тянул, по существу, время. Ждал, что придет как-нибудь в голову сама по себе мысль о «золотой середине» – как правду об отце написать и память о нем не испачкать.

«Вот так и с Ольгой, – подумалось ему вдруг. – Должна быть, в конце концов, спасительная идея о том, как быть и что делать дальше. Поддаваться тому, что у нас с ней было, изредка вспоминая об этом с чувством отмщенного самолюбия, или плюнуть в конечном итоге на свое „эго“ и биться до конца, осознавая, что не я, скорее всего, буду победителем».

Объявили наконец-то посадку на его рейс. Андрей быстрым шагом тут же пошел к стойке с загоревшимся табло.

Как он и предполагал, все накопившиеся дела дома навалились сразу. Мать к тому же болела, хватил сильнейший радикулит, да и сердце у нее все время пошаливало, давление скакало – возраст.

Прислуга потом без должного присмотра с его и ее стороны совсем распустилась. Марта, его любовница и помощница одновременно, теперь всю дорогу дулась и до себя не допускала. Прокол на проколе возникали и в делах… Он позволил себе только немного отпустить вожжи и получил за это полный раздрай во всем…

Неожиданно ему позвонил давно не дававший о себе знать «богатенький Буратино» – клиент из Москвы. Ох, и не любил же Андрей таких нуворишей, мало что смыслящих в искусстве, интересующихся, прежде всего, только тем, как в геометрической прогрессии может вырасти цена на ту или другую понравившуюся им «вещицу»… Вот и все. Причем под вещицей они могли подразумевать и зачастую подразумевали все, что угодно – от полотен Моне и Ренуара до икон XII века, от дворцовой мебели времен Бурбонов до любой «безделушки» из скифских курганов или коллекции Шлимана… Вещь стоящая, особенно если у всех, что называется, на слуху, а еще если и в цене будет расти, тогда в обязательном порядке берем, заплатим столько, сколько надо. Сколько попросят. Чай, не последний бутерброд доедаем, можем себе позволить…

Андрей очень хорошо изучил породу таких людей. Хотел бы, конечно, не иметь с ними никаких дел. Но, увы, приходилось. Платили такие люди очень хорошо, не скупясь.

К подобному кругу принадлежал и звонивший ему старинный московский клиент. Этот «любитель прекрасного» был особенно противен ему. Даже его внешний облик вызывал отвращение, почти гадливость. Познакомились они еще до отъезда Андрея в Германию. Именно тогда, когда совсем неожиданно пришла ему в голову мысль, перевернувшая впоследствии всю его жизнь. Навязчивая, не дававшая покоя ни ночью, ни днем идея о том, что талантливые, он знал это абсолютно точно, работы отца могут стать для него самым лучшим пропуском в новую, западную безбедную жизнь. Он тогда и представить себе даже не мог, какой бум впоследствии они вызовут у любителей живописи. И их денежный эквивалент ему был тем более непонятен и неизвестен. Маринке, жене, первой показал он буквально выкопанные из дачного хлама Сходни пыльные работы, которые он смог привезти тогда не без труда в Москву. Она моментально оценила их, причем очень высоко. Она же вскоре и привела к Андрею Кешу – невысокого, щупленького, малоприятного блондина, с бегающими крысиными глазками и потными ладонями – инструктора Краснопресненского райкома комсомола.