не задевать стенки.
– Внутри вы найдете более подходящую для наших мест одежду, – добавила женщина, искоса взглянув на грязные порванные куртки Грейпсов.
Не успели Гарольд и Мэри-Роуз вымолвить слова благодарности, как родители знаком подозвали дочку и все трое исчезли за высокими чумами в нескольких метрах от хижины. Супруги проводили их взглядом и, почти не раздумывая, шагнули в свой новый дом.
Сразу же за порогом их настиг тот же едкий кислый дух, который пропитал вчерашний шатер, но на этот раз он не вызывал отвращения. Внутри помещения было бы совсем темно, если бы не слабое пламя свечи, стоявшей в самом центре, на потрескавшемся керамическом блюдце. Мохнатые шкуры устилали весь пол, а сверху на них лежала еще и пара больших меховых подушек. В герметичном пространстве было так жарко, что на впалых щеках Грейпсов немедленно заиграл румянец. Насквозь промерзшее за ночь больное колено МэриРоуз сразу же согрелось. Дом был пронизан ощущением удобства и надежности.
Грейпсы прошлись по комнате и заметили единственный имевшийся предмет мебели. Это был грубой работы большой сундук, обтянутый дубленой кожей; внутри обнаружилось немалое количество одежды: две толстые светлые шубы с капюшонами, отороченными мягкой серой опушкой, две пары меховых штанов в цвет шубам, две пары крепких унтов, две пары варежек и их собственный рюкзак, про который они уже успели забыть. В рюкзаке нашлось несколько смен белья, запас носков, два тонких джемпера, потрепанный плед, фонарик и фляжка. Фонарь не работал, во фляге не осталось ни капли воды, но все это было уже совершенно неважно.
До сих пор Грейпсы даже не задумывались о том, сколько дней провели в одной и той же одежде, за неимением другой. Так что теперь, с трудом сгибая одеревеневшие конечности, они наконец смогли раздеться – и застыли, как пораженные громом. Впервые после стольких недель голода и прочих бедствий они рассмотрели собственные тела, израненные и изможденные. Ключицы и ребра выпирали среди дряблых мышц, как какие-то доисторические окаменелости, которые в пустыне выдавливает на поверхность песчаный бархан. Кровоподтеки и царапины покрывали все тело, просвечивая через полупрозрачную кожу. Мэри-Роуз сочувственно погладила огромный пожелтевший синяк, масляным пятном расползшийся по плечу мужа, и, будто ее ласка могла волшебным образом принести исцеление, нежно поцеловала его. У Гарольда от удовольствия по спине пробежали мурашки; он привлек жену к себе и крепко обнял. Супруги долго стояли вот так, обнаженные, и не разжимали объятий; они чувствовали биение своих сердец, тепло дыхания и, неотрывно глядя друг на друга в мерцающем пламени свечи, осознавали, что еще живы, хоть их тела и говорили об обратном.
Тишина
Впервые за долгое время Гарольд и Мэри-Роуз не просыпались ночью в ужасе, разбуженные каким-нибудь необычным шумом, или резью в пустом желудке, или налетевшим порывом ледяного ветра. Наконец они почувствовали, как жесткая броня тоски и постоянного напряжения, спасавшая их от смерти, трещит по всем швам, словно тонкая скорлупка. Только теперь они ощутили себя в безопасности, под защитой теплых меховых стен и царящей внутри уютной тишины.
Кочевники ледяной пустыни
Дни тянулись неспешно и лениво. Подобно тому как незаметно, снежинка к снежинке, рос пушистый покров на ледяных просторах, так и супруги Грейпс начали потихоньку приходить в себя и поправляться, во многом благодаря теплому жилищу, долгому, глубокому сну и богатой жирами пище. Резкие очертания их исхудавших лиц смягчились, ноги и руки окрепли, а от многочисленных ран остались лишь воспоминания в виде шрамов. Надсадный кашель Гарольда почти исчез, а Мэри-Роуз уже бодро расхаживала по равнине без опасения излишне перетрудить колено.
Местные жители изменили свое отношение к новичкам, а сами супруги Грейпс уже не чувствовали себя вызывающе неуместными и чужеродными, подобно красным кляксам на белом холсте. По устремленным на них взглядам они поняли, что их история разлетелась по всем уголкам поселения с такой же быстротой, с какой ветер гонит по равнине снежные хлопья. В глазах окружающих уже не читались страх, угроза или опаска; хотя большинство жителей не осмеливалось заговаривать с гостями, по крайней мере при появлении Гарольда и Мэри-Роуз уже никто не прятался.
Кирима взяла на себя обязанность сопровождать их во время прогулок по лагерю. Вначале Грейпсы подумали, что девчушке поручили это в качестве задания ее родители, но с течением времени убедились, что она общается с ними по собственному желанию и с большим удовольствием. Каждое утро ее робкое личико показывалось во входном отверстии между шкурами – она приходила, чтобы поздороваться, и всегда приносила пару мисок воды и маленьких серебристых рыбок. Это была еда не для людей, а для тюлененка, Наттика, теперь и Гарольд с Мэри-Роуз так его называли. Свернувшийся клубком детеныш мигом просыпался и неуклюже бежал к выходу. Пока слышался приглушенный смех девочки и пронзительный лай тюленя, Мэри-Роуз и Гарольд успевали облачиться в свои просторные шубы и выйти на улицу.
Расстояние, отделявшее жилище Грейпсов от того большого шатра, где им устроили допрос, было невелико, но с каждым днем Кирима все больше замедляла шаг, чтобы за время пути успеть задать побольше вопросов. Эти минуты стали любимым временем суток для Гарольда и Мэри-Роуз – некий утренний ритуал для пробуждения ума, еще окутанного дремотой. Девочку интересовало все: как выглядело место, где они жили, у всех ли соседей были такие же большие глаза, как у них, чем они питались и что за пейзаж их окружал. Грейпсы отдавали себе отчет в том, что пусть не слишком волнующей и захватывающей была их жизнь в Сан-Ремо, но для малышки любой ответ представлялся невиданной диковинкой и надолго погружал ее в недоумение и задумчивость.
– А у вас там есть ледяной припай у берега, чтобы ловить рыбу? – спросила она с серьезным видом.
При виде смущенного лица Киримы супруги не могли удержаться от смеха, который еще больше озадачил девочку. Постепенно ее робость таяла, она искренне стремилась понять жизнь, которую некогда вели Грейпсы, но больше всего вопросов задавала про те месяцы, когда они дрейфовали в своем доме по воле волн.
После каждого объяснения, каждого описанного случая, каждой новой подробности сыпался очередной шквал вопросов, совершенно неиссякаемый. Любопытство Киримы было ненасытным, но супругов это ничуть не обременяло. Им нравилось смотреть, как она широко распахивает раскосые глаза, словно желая впитать побольше знаний; этот невинный, полный жизни взгляд, казалось, был способен постигнуть все тайны вселенной. Подобный взгляд Гарольд и Мэри-Роуз уже видели прежде – у своего сына Дилана.
