слышала.
— Не держи меня за украшение на руке. Конечно, слышала. Я просто всегда думала, что он из белых миллиардеров.
— Может, так и есть. Это был не он — там, в квартире. Какой-то интернетовский корсар захватил всю технику на ранчо О’Хары. Меня наняли, чтобы найти след этого ублюдка и вывести его на источник.
— Но он нашёл тебя первым.
— Мгновенно. Будто он бог хакеров.
— И что это было за мор и паразиты, за грязь, которую надо смыть?
— Похоже, он не просто мастер-черношляпник, но ещё и буйный псих.
После паузы она сказала:
— Отвези меня домой.
— Я как раз это и делаю. Где ты живёшь?
Она назвала адрес — Кенни его знал. Три квартала от клуба, где они познакомились, в обжитом районе изящных старых домов, где не существовало такого понятия, как «выгодная недвижимость».
— Ты живёшь с родителями?
— Это мой дом. И нет, я не родилась с деньгами. Я сделала кучу чертовски успешных приложений.
— Тебе сколько… двадцать пять?
— Двадцать семь. Я начала, когда мне было восемнадцать.
— Начала что?
— Начала зарабатывать по-взрослому.
Кенни взглянул на неё. Волосы Ли Энн прилипли к голове, с кончика носа капала вода.
— Ты похожа на русалку.
— Это что значит?
— Это значит, ты мокрая, но красивая.
— Одно у тебя точно не получается — делать комплименты. Слушай, ты мне очень нравишься. Я не прыгаю в постель с парнем при первой встрече. С девяноста восемью процентами парней, с которыми я встречалась, я вообще не ложусь в постель. И даже не хожу на больше чем два свидания. Ты не обычный изумрудногородский придурок. Ты умный и милый. Но мне не нужна большая драма в жизни. У меня всё гладко, и я люблю, когда всё гладко.
За полмили до её дома Кенни пришлось прижаться к обочине: мимо с рёвом промчались две пожарные машины и «скорая», а сирены и клаксоны визжали так, как визжит любая фраза в самой уродливой из атональных модернистских симфоний.
Ещё через три минуты, свернув на её улицу, они увидели: её дом был в огне. Более того, слова в огне были слишком слабым описанием. Здание ярилось пламенем, клокотало огнём, а ближайшие деревья стали факелами. Пожарные яростно атаковали пожар, но исход уже был предрешён: останутся лишь пепел и руины.
Хотя Кенни знал о Ли Энн Брюс меньше, чем ему хотелось бы, он знал достаточно, чтобы не удивиться тому, что она не заплакала и не прокляла свою судьбу, не побледнела от шока. Вместо этого она смотрела сквозь лобовое стекло стальным взглядом и сказала:
— Это уж точно не совпадение.
— Хотел бы, чтобы было совпадением, — сказал Кенни: он чувствовал себя отчасти виноватым в этой катастрофе.
— Это тот урод, который назвал нас тараканами.
— Когда ты вышла в сеть с моего запасного компьютера, он, должно быть, получил твой идентификатор.
— И через несколько минут он каким-то образом поджигает мой дом? Это что за долбаный гений у нас там?
— Зло, — сказал Кенни. — Он гений зла.
— Увози нас отсюда.
— Но твой дом горит.
— Я не мазохистка. Мне необязательно смотреть. Для этого гения зла и психа всё просто: если ты ему враг, значит, и я тоже. Поехали отсюда, пока он не устроил так, чтобы «Боинг-747» рухнул нам на головы.
— Он не может этого сделать. Никто не может.
— Просто увози нас отсюда.
Ветер переменился, и палисады дыма, поднимавшиеся от дома, внезапно обрушились — как обрушиваться начал и сам дом, серые облака лавиной хлынули на улицу.
Развернувшись и уезжая, Кенни начал понимать, что ещё не осознал всей полноты угрозы, с которой они столкнулись. И ещё — что «на одну ночь» никогда не бывает просто «на одну ночь»; всегда есть вероятность, что завязался узел, который связал две жизни неразрывно. Назови это судьбой или синхроничностью.
40
В одном из кресел-качалок на крыльце, потягивая холодный чай прямо из бутылки, Джоанна Чейз слушала шелест ив и смотрела, как тысячи ярких языков солнечного света облизывают покрытую ветром рябь озера Сапфир. Мать её была похоронена на кладбище в Баклтоне, ближайшем городке; но для Джоанны озеро навсегда оставалось могилой, где в донном иле было погребено сладкое будущее, которое могло бы у неё быть.
Прошлой ночью, в Санта-Фе, ей приснилось, что труп матери, оживлённый какой-то зловещей силой, выходит из озера, — сон, похожий на те, что она пережила несколько раз в детстве, главным образом в те две недели между смертью матери и смертью отца. Отец уверял её, что в тех водах нет ничего злого, что утопление Эмелии было несчастным случаем. Теперь же, выслушав рассказ Уайатта Райдера о таинственном присутствии в лодочном домике, она смотрела на озеро с обновлённым подозрением. Её сны о странном родстве с животными на ранчо — как показал вапити — оказались основаны на забытом факте; значит, возможно, и в глубине озера что-то жило — что-то, что забрало у неё мать, ещё одна забытая истина.
Её шатало, она была дезориентирована, словно сами основы мира уходили у неё из-под ног. В детстве она обрела устойчивость рядом с тётей Кэт. За одиннадцать лет после окончания колледжа её жизнь текла по привычным узорам и распорядкам; большую часть времени она проводила в приятном одиночестве, писала романы. Самое чудесное в вымышленных мирах было то, что она владела ими, словно греческая богиня: её рабочее кресло было не меньшим сиденьем власти, чем высокий трон на Олимпе; если персонаж или сюжетная линия делали резкий поворот и удивляли её, она скоро приспосабливалась и с воодушевлением исследовала новое направление — потому что последствия оставались в пределах её воображения, а реальный мир оставался неизменным.
Теперь же реальность словно приходила в движение, и потоки перемен были так сильны, что ей чудилось: пол крыльца вот-вот начнёт перекатываться под её креслом, как палуба корабля в бурном море.
Закрутив крышку на наполовину допитой бутылке чая и отставив напиток в сторону, Джоанна увидела, как из дома вышел Уайатт Райдер — он воспользовался городским телефоном, чтобы сделать несколько звонков. Час они делились своими впечатлениями: машины, которые заводятся сами собой, светлячки, действующие словно по команде, одержимые телевизоры, мольбы о помощи и угрозы расправы, прозвучавшие из бесплотных голосов. Джоанна увидела в нём человека быстрых мыслей,
