за преданность своему делу. Он с удивлением видит, что виски так и стоит нетронутым. Левой рукой он поднимает стакан и делает долгий глоток, надеясь, что это снимет спазм.
Когда острая боль постепенно притупляется, он снова обращается к тетради, странно не уверенный, был ли этот день плодотворным. Он с удовлетворением видит: к манифесту добавились три страницы нового, неопровержимого доказательства в пользу принудительного вымирания человечества. Однако он поражён и подавлен, обнаружив, что после этого блестящего начала он написал всего пять страниц, полностью забитых бесчисленными повторами четырёх слов — всё строчными буквами, без знаков препинания: большое тёмное небо большое тёмное небо большое тёмное небо…
Да, он был в состоянии фуги. Но, глядя на страницы, заполненные этими словами, он не верит, что способен на подобную навязчивость — на одинаковость стольких строк. Во-первых, хотя почерк узнаваем как его аккуратный курсив, он чуть иной: штрихи острее, чем обычно, дуги не столь округлы, как должны быть, — словно слова внушали писавшему страх или, по крайней мере, мучили его. Но Эшер наслаждается тёмным небом, его восторгает пустота между звёздами и предвестие конца всего, которое она несёт. Будто в тот период провала памятью и ручкой водила сила, не принадлежащая его разуму, — некая испуганная сущность, в ужасе перед грядущей тепловой смертью Вселенной и последующим вечным холодом, который сделает бессмысленной всю человеческую историю.
Где-то вдалеке, в слабеющем послеполуденном свете, койот издаёт пронзительный, улюлюкающий крик.
Часть третья
Джимми Два Глаза
Поразительные совпадения на самом деле — бессознательно сконструированные синхроничности, и инженеры — мы сами.
—Ганеш Патель
43
Негрунтованная второстепенная петля длиной в четыре мили соединялась на обоих концах с куда более важной асфальтированной окружной дорогой — задворковый путь из ниоткуда в никуда. Навигация Range Rover ничего не знала об этой местности и не предлагала никакого руководства, но Уайатт Райдер ехал по указаниям Джоанны, которая думала, что сумеет найти место, описанное Вэнсом Поттером. Земля подавала лишь редкие признаки человеческого присутствия, и каждый был на заметном расстоянии от следующего: два домика-прицепа на заросшем сорняками участке; выгоревшая церковь с пустыми окнами без стёкол, её обугленный шпиль опасно кренился к обрушению; несколько скромных домов, над одним ярко реял американский флаг.
Дом Альваресов был одноэтажным дощатым прямоугольником с крышей из асфальтовой черепицы, поставленным на приподнятый фундамент из бетонных блоков. Позади возвышался ветряк — футов сорок, не меньше, — наверняка качавший воду из колодца для этого хозяйства; его лопастной ротор вращался достаточно быстро, чтобы стало ясно: клонящийся к вечеру мягкий ветер усилился.
Дом выглядел свежевыкрашенным. Зелёный газон недавно подстригли. Вдоль передней стены, слева и справа от двери, была высажена полоса красных бегоний.
Уайатт припарковался рядом с пикапом Studebaker E7 1955 года с двухцветной окраской — красно-белой. Джоанна прекрасно его помнила. В последний раз она видела этот грузовичок — гордость и радость Эктора Альвареса — двадцать четыре года назад. Он был настолько безупречен, будто утром только что сошёл с площадки автосалона, а потом его прогнали почти семь десятилетий сквозь время — в этот новый, более уродливый век.
Во время короткой поездки от «Шелеста ив» Джоанна была во власти ожидания, которое качалось между предвкушением и тревогой. Когда Уайатт позвонил Эктору и попросил о визите, старик, похоже, обрадовался перспективе увидеть Джоанну спустя почти четверть века. Однако, поскольку Эктор и Анналиса были ей почти что почётным дядей и тётей, она чувствовала вину за то, что не поддерживала связь, особенно потому, что Анналиса умерла, а Джоанна об этом даже не знала. Учитывая, что воспоминания об этих людях, казалось, были подавлены какой-то странной силой, вина была иррациональной. И всё же, тревожась, что ей следует сказать Эктору и как он её примет, Джоанна слегка дрожала, выходя из Range Rover.
Ротор ветряка отстукивал, как огромные часы, и в лопатках этого высокого, вращающегося колеса ветер находил жуткий голос — словно крик потерявшегося и испуганного существа.
Когда они с Уайаттом подошли к дому, входная дверь открылась, и Эктор вышел на маленькое бетонное крыльцо. Он оказался ниже, чем Джоанна его помнила. Волосы у него побелели, но все остались на месте. Хотя лицо избороздили время и непогода, она узнала бы его где угодно: улыбка у него по-прежнему была такой же широкой и тёплой.
Он раскинул руки, и самым естественным было обнять его и поцеловать в щёку.
— Тио Эктор, я так рада тебя видеть.
— Маленькая Джоджо, годы были к тебе благосклонны. Ты так же прекрасна, как твоя мама.
— Мне так жаль слышать про тиа Анналису. Я не знала до сегодняшнего дня.
Он взял её руку в обе свои.
— Теперь она с ангелами. У неё нет забот.
Он посмотрел мимо неё.
— Вы мистер Райдер — детектив Лиама О’Хары и друг Джоджо, тот, что звонил?
— Да, сэр.
Пожимая Уайатту руку, Эктор сказал Джоджо:
— По телефону твой друг сказал, что тебе нужно поговорить с моим Джимми. Но, Джоджо, он всё тот же. Мальчик никогда не… никогда не изменится.
— Да, я знаю. Но я хочу увидеть его, тио Эктор. Мне нужно его увидеть. Ты же знаешь, мы с ним были близки.
Проводя их в дом, Эктор сказал:
— Когда ты была ребёнком, ты была к нему добра и представляла его большим, чем он есть.
Кухня была здесь, у входа, справа: крашеные шкафчики; недорогая техника; деревянный стол; четыре грубоватых обеденных стула с подушками на завязках, их задние перекладины украшали трафаретные цветы пастельных тонов. Слева, как часть того же пространства, была гостиная: два кресла, накрытые разноцветными пледами Pendleton, один стул с подлокотниками, необходимые столики и лампы. Обстановка была минималистичной и безукоризненно чистой.
Большой, побитый временем трастеро с распахнутыми дверцами вмещал компактную музыкальную систему, примерно сотню CD и несколько десятков книг в мягкой обложке. На верхней крышке этого шкафа стояла коллекция бультос различных святых.
Закрывая входную дверь, Эктор сказал:
— Джимми никогда не сможет быть близок ни с кем, Джоджо, не так, как нам обоим хотелось бы. Ты считала его братом, а он тебя сестрой — если вообще много о тебе думал. Иногда я думаю, не чужой ли я ему сам. Он ест сам, моется сам — когда я отвожу его к ванне, — одевается сам, если одежду легко надевать, без пуговиц. Он существует в
