брал фонарик, который включал лишь на секунды — ровно настолько, чтобы она увидела, где продолжать выковыривать раствор.
— Это вообще может сработать? — высказала мысль она, продолжая начатое им в пыльной темноте.
— Первый кирпич должен быть самым трудным, — сказал он. — Потом пойдёт всё легче и легче. Если мы вытащим весь нижний ряд и если он не ставил никаких металлических связей или других усилений швов, тогда, думаю, всё, что выше, можно будет обрушить.
К тому времени, когда у неё тоже начало сводить пальцы и работа снова перешла к Колсону, она успела рассказать ему про свою сестру Октавию, погибшую в автокатастрофе, из которой Офелия выбралась почти невредимой.
— Я ждала, чтобы понять, почему меня пощадили. Теперь знаю. Я здесь, чтобы его убрать.
— Убрать? А не лучше ли попробовать добраться до GPS-мессенджера в папином рюкзаке и вызвать Центр экстренного реагирования в Техасе, чтобы они приехали сюда?
Её голос в темноте звучал куда напряжённее, чем при свете: в нём появилась острая грань, которая могла бы напугать Колсона, встреться он с ней при других обстоятельствах.
— Ты издеваешься? Ты же чувствуешь, чем тянет сквозь половицы, малыш?
— Да. Чую.
— Его чёртов некрополь, гниёт у нас под ногами. Свидетельство его величия. У нас будет один шанс застать эту мразь врасплох — один, и то если шанс вообще есть. Ты это понимаешь?
— Ну… наверное.
— «Наверное»?
— Да. Ладно. Понимаю. Я тоже его ненавижу.
— Выберемся отсюда — и я прикончу эту мразь. Потом сможем позвонить в Центр экстренного реагирования в Техасе.
— И как ты собираешься его убить?
Царапанье лезвия. Сухой, сыпучий звук — крошки раствора сыпались на пол.
Наконец она сказала:
— Допустим, мы выберемся отсюда — к тому времени уже стемнеет. Ты уйдёшь в ближайший лес и спрячешься. Я возьму нож — если от него к тому времени вообще что-нибудь останется. Может, смогу достать его, пока он спит.
Колсон сказал:
— Это не тот нож, чтобы кого-то убивать. Даже если он в идеальном состоянии, лезвия слишком короткие.
— Сработает, если перережу сонную артерию. Или если он будет спать — тогда ткну в глаз, отберу у него пистолет и прикончу из него.
— Ты что, Джейн Хоук, что ли?
— А кто такая Джейн Хоук?
— Такая крутая одиночка — агент ФБР — в романах, которые любит моя мама. Но даже если бы ты была Джейн Хоук, всё равно не выйдет так, как ты говоришь. Никогда.
— Тогда найду другой способ. А ты просто спрячься в лесу — и я найду другой способ.
От их копания кирпич, похоже, разболтался. Он усерднее поддел его и сказал:
— Я никогда не встречал такой девчонки, как ты.
— Я уже не просто девчонка, Колсон. Я почти могу поверить, что ею никогда и не была.
— Да, ты взрослая. Я понял. Но я не могу просто спрятаться в лесу и оставить всё тебе.
— Я не позволю тебе делать ничего другого.
— Ты назвала меня малышом. Я видел, как он… как он убил моего папу. Я больше не малыш.
— Милый, тебе тринадцать. Ты же сказал — тринадцать?
— Ну да, но теперь я — мужчина в своей семье. Только не говори, что это звучит глупо.
Ему было стыдно слышать, как чуть дрогнул голос.
— Даже не вздумай мне так сказать.
После паузы она сказала:
— Я не позволю тебе помогать мне убивать человека. Я не вложу тебе в голову такую память на всю оставшуюся жизнь.
— Я не буду просто прятаться в лесу, — упрямо сказал он.
45
Спустя долгое время после Эдема, когда каждая тень символизирует неизбежную смерть существа, которое её отбрасывает, когда хаос каскадами обрушивается на наши падшие дни, некогда совершенная Природа остаётся прекрасной даже в своём несовершенстве — хоть и разделяет с человечеством вкус к извращённости, в которой отражается жестокость того, кто её развратил. Она насмехается над своими жертвами уродствами — иногда телесными, иногда умственными. Тех, кого она проклинает, она, кажется, мучает лишь затем, чтобы сеять отчаяние в мире, отчаянно нуждающемся в надежде.
Ещё прошлой ночью Джоанне снился Джимми Два Глаза — сон, наполовину слепленный из воспоминаний; но она не была готова к тому, какое впечатление произведёт на неё его облик здесь, в бодрствующей реальности. Невинным ребёнком в волшебной среде «Шелеста ив» она считала мир своей площадкой. Тогда она ещё не осознавала существования зла — и потому не боялась ничего, даже странного до степени подлинной, глубокой чуждости. И если мальчик из сна действительно был Джимми — таким, каким он выглядел в детстве, — он был гротескным, но не пугающим; однако двадцать четыре года сточили сладость его сломанного лица и вырезали из него чудовищную маску.
Он обмяк в большом мягком кресле, сгорбившись так, что его перекошенная голова подавалась вперёд. Выдающийся нос вырос крючком — как у ведьмы из сказки. Глаза сильнее, чем в детстве, утонули под надбровьем. Уставившись на свои небольшие ладони, лежавшие на коленях тыльной стороной вверх, он безостановочно, без слов, что-то бормотал.
Джоанна остановилась в нескольких шагах от него, не решаясь подойти, но собственная нерешительность устыдила её — особенно потому, что Эктор мог уловить её тревогу. Время оказалось к Джимми не милосерднее, чем Природа; но он наверняка оставался той же безобидной душой, какой был всегда. У него не было способности к злу, не было причины причинять ей вред.
Перед креслом стояла мягкая скамеечка для ног. Джоанна села на неё и сказала:
— Джимми? Это я. Джоанна. Джоджо. Ты помнишь?
Он словно не замечал её: подбородок прижат к груди — и он продолжал бормотать себе под нос, как тролль, вспоминающий деяния, совершённые в тёмных, мокрых пещерах.
Она наклонилась вперёд, сперва неуверенно протянула руку, а потом уже решительно взяла одну из его ладоней — тёплую, сухую, безвольную.
— Мне приснился сон про тебя, Джимми. Сначала медведь, потом два оленя провели меня через поля и лес — прямо к тебе, в яблоневый сад. Во сне ты попросил меня прийти, помочь тебе, и вот я здесь.
Он перестал бормотать, но головы не поднял.
Сжав его ладонь между обеими своими, она сказала:
— Все эти животные… Когда я была девочкой, это было так волшебно. Ты казался
