Даже с одноразового телефона?
— Телефон Уайатта не одноразовый, а значит, псих, который спалил твой дом, наверняка уже сидит на линии — звонки, почта, сообщения. Он взял под контроль Nautilus и пытался нас убить. Он убьёт Уайатта, если сочтёт нужным. Я не бросаю друзей.
К северу и к западу голубое небо сдавалось торжественной приливной волне облаков. Они казались набухшими дождём. Добро пожаловать в Сиэтл.
Кенни ускорился, влетел на въездной пандус и впрыснул GTO в кровоток машин на межштатной автомагистрали I-5.
Ли Энн сказала:
— Почему мы едем на юг? Монтана же на востоке.
— Ага, миль эдак семьсот до «Шелеста ив». — Он продиктовал ей номер. — Спроси Ганеша. Скажи, что звонишь по поводу меня.
Пока она набирала номер, она спросила:
— Кто такой Ганеш?
— Ганеш Патель. Мой ведомый. Уайатт и я много на него работали. Мы с Ганешем во многом похожи. Он мне как брат — от другой матери.
— Ты водишь как псих, — сказала она, пока шёл вызов.
— Спасибо.
— Да сбавь ты скорость, ради бога!
— Нет. Нутром чую: времени почти не осталось.
47
Убил твой отец.
Сама суть обвинения потрясла Джоанну не сильнее, чем тон, которым эти слова были произнесены. В те годы детства, когда Джимми Два Глаза был ей другом — по крайней мере, так она теперь помнила, — он никогда не говорил с ней резко. Он всегда был добрым и заботливым и какой-то странной силой повелевал всем существам полей и лесов, заставляя их становиться её спутниками в приключениях. Рядом с ним она всегда чувствовала себя любимой и в безопасности.
Этот нынешний Джимми Альварес казался не просто старше, но и словно испорченным — возможно, ожесточённым годами одиночества и страданий. Джоанна не могла на него сердиться, но ей было больно от того, что он, похоже, смаковал то ли эту чудовищную ложь, то ли страшное откровение — чем бы оно ни оказалось.
Он подался к краю кресла и уставился на неё снизу вверх, дыша, как бык, которого раззадорили алым плащом. На его несчастном лице любое выражение легко было прочесть неправильно: то, что сейчас казалось яростью, могло быть всего лишь горем. Но презрение в его страшном голосе нельзя было спутать ни с чем.
— Твой коварный, вероломный отец убил её без малейшего сожаления. В одних плавках он ждал её в предрассветной тьме, в лодочном сарае. Она пришла на свою утреннюю греблю на ялике, и как только шагнула в дверь, он размахнулся веслом и огрел её по голове. Она рухнула — ещё не мёртвая, только без сознания.
Джоанна отступила на шаг от пуфика, но дальше уйти не смогла — её пригвоздили к месту глаза Джимми, не похожие один на другой. Тётя Кэт говорила, что один у него — как у ангела, другой — как у демона, но сейчас оба сверкали, будто демонической яростью. Рот — в полтора раза шире обычного — был похож на сабельный разрез; зубы — оскал костей, обнажённых в ране.
— Он потащил её по трапу, — продолжал Джимми. — Потащил к месту у причала, втянул в воду и держал под водой. Ледяная озёрная вода привела её в чувство. Она билась, но твой отец был сильнее и держал её, пока она не захлебнулась. Потом он залез в привязанный у причала ялик, втащил туда её тело, отвязал и погрёб к середине озера. Луна уже села, а солнце ещё не взошло, никто не видел, как он сбросил за борт мёртвое тело. Он оставил лодку дрейфовать и вплавь добрался до берега — и всё равно его никто не видел.
Джоанна вздрогнула, словно в неё плюнули. На миг у неё перехватило дыхание, будто горе, давно превратившееся в лёгкую, осевшую печаль, снова навалилось на неё всей тяжестью. И сразу стало ясно: вновь поднявшаяся скорбь — лишь часть того, что она чувствует; в этом было ещё и нечто ужасающее.
Когда она смогла вдохнуть, то поспешила защитить отца — и в слабости собственного голоса услышала сомнение, которое боялась даже признать.
— Ты врёшь. Ты должен врать. Если его никто не видел, откуда ты можешь знать такое?
Он склонил голову и посмотрел на неё своим особенно налитым кровью глазом — как проклятый прорицатель из готической сказки.
— Мне и не нужно было видеть. Я знал его сердце, его ум, как знал твой, когда ты была маленькой, и как знаю теперь, когда ты изменилась.
— Он любил мою мать, — сказала она и, произнеся это, вдруг поняла, что не знает, правда ли это.
— Ему досталось успешное скотоводческое ранчо, но откармливать бычков — не слишком-то гламурно. Он был тщеславен. Он хотел, чтобы им восхищались как коннозаводчиком, чтобы он разводил лошадей и продавал их на скачки и для выставок. Но у него ничего не получалось, и год за годом он терял деньги. Большой пожизненный страховой полис на твою мать, который твой дед купил ей ещё при рождении — как вложение, которое, как он думал, будет дорожать, — вот эта страховая выплата в случае смерти была для твоего отца единственной надеждой спасти «Шелест ив», и он ухватился за шанс. О да, ухватился обеими руками и взмахнул тем веслом, как звезда высшей бейсбольной лиги.
Она вспомнила, что говорила тётя Кэт об отце: Он не был общительным человеком. Твоя мать говорила — застенчивый, но мне казалось… ну, что-то другое. Думаю, он женился на твоей матери потому, что сам был неуверенным и каким-то пустым внутри, а она — такая цельная, такая собранная.
Этот злой, агрессивный Джимми был уродлив — но Джоанна не могла отделаться от мысли, что он кажется ей ещё уродливее, чем есть на самом деле, потому что говорит правду. Правда, которую не хочется слышать, всегда делает некрасивым того, кто её произносит.
Её вновь потянуло защищать отца.
— Смерть моей мамы расследовали. Полиция сказала, что это несчастный случай. Ни у кого не было ни малейшей причины подозревать моего папу.
И хоть на его лице выражения читались с трудом — он превосходил «Призрака Оперы», — усмешка в голосе была безошибочной: острой, режущей.
— Шериф, у которого были квотерхорсы, покупал у твоего отца лошадей — и всегда получал скидку. Они вместе ездили на охоту. Тогда в округе не было судмедэксперта, был
