речь Д-словом и Б-словом, что смысл иногда удавалось разобрать с трудом. Однако вскоре запас непристойностей у неё иссяк, и Кенни смог ввести её в курс дела насчёт Ганеша Пателя.
— Он — три вида гения в одном флаконе, — сказал Кенни.
— Бывает больше одного вида?
— Научный гений: колледж закончил в двенадцать, докторскую защитил в семнадцать, патентов на технологии биопечати у него — тьма.
— То есть?
— Он сделал проще использование биочернил — там клетки, коллаген и прочая ерунда, — чтобы печатать слоями искусственные ткани, даже органы, особенно капилляры. Капилляры до Ганеша было адски трудно печатать.
— Звучит как научная фантастика.
— Никакая не фантастика. У него ещё есть патенты на процессы, позволяющие заново заселять клетками донорские органы перед пересадкой.
— Скажи по-человечески.
— Из органа вымывают клетки и заселяют его новыми клетками — уже от того, кому делают пересадку. Гораздо меньше шанс, что орган отторгнется.
— Заселить заново, значит?
— А ещё теперь можно использовать органы, которые раньше для пересадки не годились. Обесклеточенный орган — это как природный каркас для новых клеток.
— Обесклеточенный каркас, — сказала она.
— Вот именно, — сказал Кенни, когда сразу трое автомобилистов одновременно в ярости нажали на клаксон.
— А второй тип гениальности у этого парня какой?
— Гений инвестиций. Если он вкладывается в технарский стартап — можешь спорить на свою задницу, компания заработает большие деньги.
— Я бы ни на что не ставила свою милую задницу, разве что у меня была бы запасная — обесклеточенная — и готовая её заменить. А третий вид гениальности у этого волшебника какой?
— У него талант дружить. Если ты ему нравишься, он для тебя что угодно сделает.
— И ты ему нравишься?
— А что тут не любить?
— Ты хочешь сказать — кроме твоей тяги к смерти?
— Ганешу ты тоже понравишься. Друг моего друга — всегда друг Ганеша.
Пока Кенни использовал обочину как скоростную полосу, чтобы разогнаться и обойти бензовоз, Ли Энн сказала:
— Похоже, тот ещё парень. Надеюсь, проживу достаточно долго, чтобы с ним познакомиться.
— Эй, в автокатастрофе я ещё ни разу не умирал.
51
Окно выходило на северо-запад — туда, где, возможно, сгущались грозовые тучи. Едва Джоанна подняла плиссированную штору, ветер внезапно набрал силу так, что задрожала пара ближайших сосен, и с их ветвей посыпался дождь мёртвых иголок, застучавших по стеклу.
— Я сказал тебе убираться, — сказал Джимми Два Глаза.
— Но на самом деле ты не хочешь, чтобы я ушла.
— Не притворяйся, будто знаешь меня. Ты стоишь ко мне спиной, стараешься не показать страха, но червь страха грызёт твоё сердце. Ты не уверена, что я могу сделать — не оглушу ли тебя, как твой отец оглушил твою мать, не пырну ли ножом, не брошу ли тебя на пол и не вцеплюсь ли тебе в горло. Этот широкий рот и эти искривлённые зубы теперь пугают тебя так, как прежде никогда не пугали. Ты утратила способность доверять, которая у тебя была. Теперь ты полна сомнений, нерешительности, подозрительности.
Она подумала: Ты мне не навредишь.
Он сказал:
— У тебя нет на это никаких гарантий, и ты это знаешь. Убирайся, пока можешь.
Она подумала: Тебе запрещено. Ты сам сказал.
— Я казнил твоего отца по праведной причине, — напомнил он.
В моём случае, подумала Джоанна, у тебя нет причины.
— Ты его дочь.
Каков отец, такова и дочь? подумала она. И этого достаточно, чтобы убить меня — твоего друга, который проделал такой путь, чтобы помочь тебе?
— Я звал свою подругу Джоджо, ту Джоджо, которую знал. Она была бескорыстной, бесстрашной, скромной, невинной — постоянным светом. Ты не она. Ты мне не друг. Ты не можешь рассеять тьму, что собирается во мне, моё отчаяние. Ты лишь усиливаешь его. Ты испорчена, как и весь твой род, — мор, чума на Земле.
Его способность с такой точностью читать её мысли так пугала её, что она перешла на голос — хотя по-прежнему смотрела в окно.
— Если годы испортили меня, они же испортили и тебя. Ты говоришь, что тебе запрещено управлять людскими умами, и всё же ты украл у меня все воспоминания о нашей давней дружбе.
— Я ничего не украл, — сказал Джимми. — Я подавил твои воспоминания, чтобы защитить себя, чтобы скрыть правду о том, кто я. Это было дозволено. Это вполне праведный поступок. А теперь твои воспоминания вернулись. Если мне когда-нибудь пришлось бы убить тебя, чтобы скрыть правду о том, кто я, я был бы прав даже в этом. Даже в этом.
Она слышала, как он беспокойно ходит по комнате, тяжело дышит, явно мучаясь. Никогда в жизни ей не было так страшно, как сейчас. Но поддаться страху и бежать — ничего не даст. Чем бы ни было это существо, называющее себя Джимми Альваресом, оно уже приговорило её к смерти. Она была в этом уверена. Если он не убьёт её здесь, то убьёт позже и в другом месте. Единственная надежда — если у неё вообще есть надежда — узнать как можно больше об этом человеке, об этом… существе.
Несколько ворон внезапно сорвались с раскачиваемых ветром сосен на заднем дворе и метнулись на север — к лесу, где можно было устроиться в более защищённых кронах.
С коварным умыслом Джоанна заставила воображение нарисовать ей образ матери в гробу — такой, какой Эмелия лежала в похоронном доме Баклтона четверть века назад; она задействовала всю отточенную силу своего яркого воображения, выписала эту мрачную сцену с такой фотографической подробностью, что в груди у неё вновь поднялось горе.
— Если ты способен убить даже меня, тогда кого ещё?
Образ Эмелии, который Джоанна вызвала, будто захлестнул его, а вопрос привёл в ярость. Из него хлынул поток оправданий и отрицаний.
— Я не причинял ей вреда. Это сделал твой неверный отец — как я тебе сказал! — её убийство было преступлением, а моя казнь Сэмюэла была праведным делом; он заслуживал ещё худшего; я не…
Как она и надеялась, её обвинение и вызванный им зрительный образ отвлекли его, и на мгновение он уже не мог так полностью читать её мысли — и это позволило ей сбить его с толку, перебив новым, главным вопросом.
—
