— его «минус» не равен «всем частотам». Срезы у них — в инструментах: трубы из сплавов с меди, «немые» камертоны — тёмный металл с левым завитком на основании. «Минус» тянет кусок медной патиновой подписи. Мы подмешаем «левовращающий» узор — лунной росой настроенный — и микрочастицы соли — в кристаллы вытянем спираль влево, чтобы притягиваться к «их» спирали. На «свой голос» — не сядет.
— Будет ложноположительное, — бесстрастно заметил Кранц, как будто читал чужой некролог. — Выходи на полигон. Там — проверим «как есть».
Полигон отдела находился на заднем дворе Цитадели — не казённый плац, а настоящий квартал в миниатюре: два ряда одноэтажных домиков, узкий двор с брусчаткой, капельник, деревянный сарай, протянутая над всем бельевая верёвка. Всё — как в городе, только стены ломались по требованию.
«Тени» стояли по периметру, как узоры на коже змея: не заметишь, пока не оступишься. Февер резал пространство командами — короткими, как шаги. Ина — с «стрекозой», две «чаши Нидена», два резонансометра — всё под тентом, чтобы ветер не подгрыз показатели. Де Винтер стоял в тени, руки в карманах, пуговица на вороте расстёгнута. Кто-то со стороны сказал бы — равнодушен. Я видела — нет: под ногтем большого пальца — короткий белый полумесяц — признак усилия, удержанного не силой, ритмом.
— Принесли «немой»? — спросила я Февера.
— Трубу — из Лавровой, — ответил он. — И ваш «чёрный камертон». Под колпаком, как просили.
— Сценарий, — сказал де Винтер, и то, как он произнёс слово, было как сломанная веточка — хрупко, но ровно. — Шаг первый: «минус» — поднимаем органную трубу. Шаг второй: ваши — «пыль» — по сигналу. Шаг третий: связь — проверка. Шаг четвёртый: «Голос» — не отключать. Если «ляжет» — сразу отметка.
Я кивнула. В руке — две вещи. Небольшой, на ладонь, кожаный мешочек с первыми порциями — «пыль» серебряного папоротника: холодная вытяжка листа, сушёная на стекле, в микрокаплях — поверх — блёстки соли — ломаные, завитые влево (да, мы приучили кристалл — Левая рука, «связь» с их символом). И — тонкая пчелиная эмульсия в склянке с пульверизатором — на минералы и металл.
— Готово, — сказала Ина, проверяя «стрекозу»: крылья дрожали, но не от ветра: фон — достаточно живой, шкала — «зелёная».
— Внимание, — Февер поднял руку. «Тень» на крыше снял колпак с трубы и дернул пробку.
Воздух словно выдохнул «а». Низко, сухо, ровно — как всегда. «Немой» провал начал ложиться на двор — скользнул, как жирная плёнка по воде, — и ровно там, где линия «а» коснулась брусчатки, пыль поднялась — легко — как всегда — и… не повела себя «как всегда». Она не легла. Она «встала». Как туман перед тепловозом.
— Сетка, — шепнула Ина, и в её голосе впервые за весь полигон был не холод, а что-то вроде удивления. — Он не стелется. Он «вешает». Странно.
— Пора, — сказал де Винтер.
Я приподняла мешочек — щепотка порошка на ладонь — и мягко встряхнула, как соль над супом. «Пыль» взмыла вверх — не облаком, потоком — и тут же растворилась в воздухе. Эмульсия — тонкая, как дыхание — лёгла на перила, на камень, на трубу — там, куда «минус» хотел положить свой «голод».
«Стрекоза» взвизгнула — не звуком — крыльями: фаза — ушла вниз — цифры прыгнули: «шум — 0,19». В зелёном секторе «корреляция с «минусом» — 0,12». Мы выровняли. Ненадолго.
— «Голос», — позвал Февер в наручный «окно». — «Первый пост».
— На связи, — ответил «первый», и в этот момент голос его хрипнул, заглох и вышел в тишину — ровную, как ночь. «Голос» не пропал весь — он стал «как под водой».
— Останавливаем, — резко поднял ладонь де Винтер. — Выключить трубу. Немедленно.
«Тень» дёрнул пробку обратно. «А» схлопнулось. Двор сделал вдох — секунду — и «Голос» легонько зашуршал — как будто говорил через шерстяной шарф.
— В чём дело? — он не ругался на меня. Он звал «факт».
— «Пыль» перегрелась, — неуклюжая метафора оказалась неожиданно точной. — Мы «взяли» слишком высоко. Наш ноль стал «полем». Он забрал «Голос» — не целиком — верхние, «свистящие» частоты умирают первыми.
— Запрет, — отрезал он. — Резать сверху, не трогая 2–3 килогерца. Наш канал сидит на них. Шестой и восьмой — молчим — десятый оставить.
— Я не режу частоты ножницами, — отозвалась я, но он был прав в сути: мы слишком «тяжело» сели. — Размер капли, — быстро, уже сама, — мы должны уйти с «подвешенного» на «лежащий». Коррекция: меньше «лунной», больше «соли», изменить распыл — не облако, а «пыль дождя». И — добавка: лавровая зола — как пластификатор. Даст «тяжёлость» вниз, уберёт подвес.
— Пять минут, — сказал он. — Не больше. Если второй раз «ляжет» «Голос» — я закрою.
Мы работали как на кухне, где горит молоко. Ина молнией сбегала к печи, принесла горсть золы — от тех же лавров из двора — я просеяла сквозь тонкую ситу, смешала в эмульсии — она мгновенно стала «старее», не лучше запахом — но тяжелее. Пульверизатор — другой — с более крупным соплом — «дождь», а не «туман».
— Готова, — сказала я, пока руки ещё дрожали лишь от поспешности, не от страха. — Вторая.
— «Голос» — проверка, — коротко Февер.
— На связи, — «первый». Шипение — чуть. Но не «вода». Ина подняла «стрекозу» — взмах — «база» — 0,31 шума.
— Включить, — сказал де Винтер, и в этом «включить» было сразу два смысла — трубу и мозг.
«А» — по двору. На эту раз — не «жирное одеяло», а «полированный лист». Я встряхнула пульверизатор — «дождь» лёг росой — на камень, на металл, на трубный край — капли побежали к краям, как муравьи, — и как только «нулевая» плёнка дотронулась до трубы, «а»… не исчезло. Оно «захрипело». Как если бы большой музыкант вдруг вдул в старый инструмент, а тот ответил пылью — не звучном «ми», а сдавленным «кх».
— «Стрекоза»? — спросила Ина.
— Фаза — ноль двадцать один… двадцать… девятнадцать, — голос её впервые улыбнулся. — Работает.
— «Голос»? — Февер почти не ожидал ответа — за инерцией.
— Есть, — щёлкнул в воздухе браслет. — Чисто.
— Ещё, —
