попросил де Винтер. — «Немой» камертон — под колпак? Выводим — ставим «на ноль».
«Тень» вынул чёрный камертон из стеклянного колпака. Тонкий холод прошёл по двору — на коже мурашки — воздух плотнее — и тут же отошёл, как игрушечный кораблик от борта. «Чёрный» не пел. И не «ел». Он «смотрел» — и ничего не видел.
— Сядьте рядом, — попросила я, как на лекции, — на перила — на железо — «Голос» ближе. «Пылью» — по руке.
«Тень» кивнул, сел — кожа у него на костяшках белая, как у человека, который любит кулаками — проверила — пульверизатор — лёгкий дождь — капли легли на железо под его рукой — не на кожу — и тут «чёрный»… отозвался. Не звуком — глухой внутренний провал, который я научилась узнавать как «голод». Он как будто сделал шаг — и провалился в мягкое. И — перестал «хотеть». Как если бы кто-то забыл, зачем ест.
— Время, — напомнил де Винтер.
— Окно — триста секунд, — отозвалась Ина. — Потом — «ноль» съедается воздухом. А на металле — дольше — до шести минут.
— Эффект на живых? — одно из внешних слов его «протокола». Он им — живёт.
Я кивнула Эмилю — да, он был здесь: со второй линией флаконов, с термосом, мокрой тряпкой для столов — в белом халате, который на него сел как «рука в рукав». Он порылся, нашёл тонкие тестовые камушки — «тихий» тест: если прислонить к разной коже — слышание «с» и «ш» уходит. Мы не на людях. Мы — на себе.
— На мне, — сказала Ина. И потёрла пальцем каплю — маленькую — о кожу за ухом. Тон, распознанный у неё «стрекозой», не дрогнул. Она сказала «сад» и «шах», чётко, как профессор на экзамене по дикции.
— «С», «ш» — на месте, — констатировала. — Горечь на языке — лёгкая. Запах — тимьян и пчела. Глухоты — нет. Значит, в «речь» — не садится. На металл — садится.
— Поверю, — сказал де Винтер без улыбки. Но я услышала — «вижу».
Первые десять минут после этого вкусные в его системе были не слова — цифры. Ина повесила на стену карточку «окно/радиус»: «В помещении — 10 м стабильной «полы» от центра распыла; на открытом — 6–8, с ветром — 4–5; окна — 240–360 секунд; на шероховатых поверхностях — до 480; на чистом стекле — 180». «Побочки» — «Голос — проседает на 10–12% в поле «дождя», не критично; ощущение «холода» в носу; необычный «металлический вкус» у тех, кто «любит» резонансные игры — вероятно, психогенное».
— Раскатка, — сказал де Винтер и не уточнил, куда — в город или по стене. Я знала: и туда, и туда. — Дальше — применение. Разложите просто: где, как, кем. Мне нужно, чтобы «Тени» сделали это во сне.
Мы с Эмилем выложили три «кита» на стол:
- Карманные «дождики» — маленькие пульверизаторы: на металл/каменные «пороги» и инструменты — «прилипание». Активатор — один — «на себя» не садится. Время — 5–6 минут на поверхности.
- Щепоть «пыль» — мешочки: бросок в «минус» при появлении — во входах, у окон. В помещении — «ложится» полем — окно 3–4 минут. Контроль «Голоса» — не бросать облако в лицо посту.
- «Вязь» — длинная, как у рыбака, бутылочка с «ниткой» — для «шва»: алхимическое «сшивание» щелей — обводишь рамку дверей — «минус» не проходит, потому что «рыбу сеткой — в сачок».
— И — запреты, — добавила Ина от себя, строгая, как ножницы. — Не распылять в операционных (медики — нас услышат), не распылять на музыкальные инструменты (училища — ругаться будут), не распылять на бумагу с чернилами — чернила становиться коричневее (проверено), на кожу — смысла нет.
Это был почти «ура». Это было «работает». И тут всё едва не пошло прахом — из-за того, чего мы не учли: человеческую привычку «делать больше, если помогает».
Третий прогон — «устойчивость». Февер, как правильный капитан, решил проверить: «а если «минус» не один?» Поставили рядом две трубы — изъятая с Лавровой — и старую, из захламлённой кладовой Цитадели. Первая — «классика» — медно-оловянная, с ровной «а»; вторая — «с дефектом», хрипит, но хрип — тоже «минус». На раз — открыли обе.
— Не так, — прошептал папоротник внутри меня, и я едва успела открыть рот: «Стоп», как «Тень» с крыши подал свой «шутливый» знак — шепот пролетел над двором: «Кто быстрее — тот молодец» — и молодой боец порывисто дал «дождь» — но не «дождиком» — а «залпом». В их головах «больше» значит «лучше».
Воздух «встал». Не «ляг» — как в первый раз — но «встал». Внутри него как будто вспухла пустая подушка. «Голос» захрипел — как старик. На секунду «стрекоза» заложила крылья, как болезнь. И у «Тени» на крыше подкосилась нога — как будто у него отняли шаг — он сел, хлопнул по черепице перчаткой — искра — не искра — ножом по металлу — запахло горелой пылью. Чуть — и упал бы.
— Нить, — сказал де Винтер — не мне — себе, но вслух — и взял у меня «драгоценный» взгляд.
— «Мало — не будет. Много — убьёт», — вспомнила я фразу старой Элары. Не потому, что так красиво, потому что так «правда». — Выключить обе трубы. Ложиться. «Дождь» — только на перила. Не воздух. Вы — убрали воздух.
— «Три секунды пауза» — между залпами, — сухо добавила Ина. — Всплывёт «Голос».
Де Винтер рукой показал «распутывать». «Тени» разошлись — не броском, шагом: стой, опора, шаг — два — опора — и пространство снова стало дышать. «Голос» хрипел — как после простуды — но вернулся.
— Никогда, — произнёс де Винтер ровно, — не лейте дождь на воздух. Только на вещь. Только на порог. Только на трубу. Повторяю: никогда. Кто будет «героем» — будет героем у лекарей.
— В протокол, — кивнула Ина. — Шрифтом крупнее.
— Я — виноват, — сказал молодой «Тень» с крыши, у которого ещё щипало от гарей, и это было очень по‑настоящему: у них есть «свои», кто умеет говорить «я». — Приказа не было. Шутил. Больше не буду.
— Больше — живи, — отрезал Февер. —
