— Вот как? Кто же меня в этом обвиняет?
— Вас обвиняет в этом актриса Торопова.
— Простите, но среди моих знакомых Тороповой нет.
— Елена Георгиевна Торопова — не знаете такую?
— Ах, это Леночка? Вы так торжественно произносили фамилию, будто речь идет о Софи Лорен.
— Значит, Леночку Торопову вы знаете?
— Да.
— Где вы с ней познакомились?
— В Сухуми, на съемках.
— Вы признаете себя виновным?
— Нет, не признаю.
— Тогда я повторю мою просьбу: напишите мне, как вы проводили последние три месяца, где жили, чем занимались.
— Насколько я мог вас понять, меня обвиняют в попытке изнасилования. Я познакомился с Леночкой в Сухуми неделю назад. Почему вам требуются прошлые три месяца? Я не совсем увязываю обвинение с вашей просьбой.
— Обстоятельства, сопутствовавшие вашему посещению номера Тороповой, таковы, что они, именно они, эти обстоятельства, — медленно говорил Костенко, затягиваясь и делая длинные паузы, — вынуждают меня просить вас об этом. За последние три месяца были зафиксированы серии подобного рода изнасилований. Ясно?
— Каковы эти обстоятельства?
— Ну, знаете ли, у нас получается какой-то непорядок: не я вас допрашиваю, а вы меня, Виктор Васильевич. Если вам не угодно написать о том, где и как вы жили последние три месяца, мне придется задавать конкретные вопросы. Предупреждаю об ответственности за дачу ложных показаний, — сказал Костенко, включая магнитофон. — Вам об этом известно?
— Читал в романах.
— Следует понимать так, что вы к судебной ответственности не привлекались? — Костенко прищурился.
— Именно так.
— Сегодня у нас пятнадцатое сентября. Меня интересует, где вы находились пятнадцатого июня.
— Я дневников не веду. В июне я жил на море.
— Где именно?
— У меня расшатана нервная система, поэтому я долго нигде не засиживался. Бродил по берегу, забирался в горы. Июнь — месяц теплый, спать можно всюду.
— Значит, вы все эти месяцы ни в гостиницах, ни на частных квартирах не жили?
— Ну почему же? Жил, конечно. И в Сочи жил, и в Очамчири, и в Гагре. В Батуми жил, в Новом Афоне. Получить номер довольно трудно, поэтому точно вам ответить, в каких именно городах я ночевал в гостиницах, не могу, но вы это легко установите, обратившись к администраторам.
— Вот я и хочу это сделать. Только надо, чтобы вы помогли мне. В каких именно городах из перечисленных вами вы останавливались в отелях?
— В Сочи я жил в «Интуристе». В Батуми — тоже. В Гагре я, кажется, ночевал на частных квартирах.
— Адрес не помните?
— Точный не помню, где-то возле рынка.
— В Сочи вы были в июне? Или в июле?
— Что-то в конце июня. Я прошел пешком от Сочи до Сухуми — по берегу.
— Помогало?
— В чем?
— В лечении нервной системы.
— Да. Очень.
— Собирались в этом году продолжить занятия в аспирантуре?
— Почему «собирались»? Я собираюсь это сделать, как только мы кончим рассмотрение предъявленного мне вздорного обвинения.
— Вы убеждены, что врачи позволят вам это сделать?
— Да, я прошел комиссию.
— Когда?
— Неделю назад. Ваши сотрудники отобрали все мои документы — там есть справка врачебной комиссии.
— А что у вас было с нервами?
— Усталость, раздражительность, бессонница.
— Элениум пили?
— Нет, у меня были другие медикаменты.
— Раздражительность прошла?
— Почти.
— Усталость?
— Прошла совсем.
— Сон?
— Наладился.
— Спали под шум волн?
— Именно.
«Оп! — отметил для себя Костенко. — А зачем снотворное в кармане, если сон наладился?»
Костенко просмотрел несколько листков на столе и спросил рассеянно:
— Скажите, а как к вам попали эти самые драгоценные камни? Гранаты?
— Не понимаю вопроса.
— Вы оставили в номере у Тороповой три крупных драгоценных камня.
— Здесь какое-то недоразумение.
— Вы не верите Тороповой?
— Если она говорит, что я оставил у нее камни, то, конечно, я не могу ей верить. Если бы вам это говорили свидетели…
«Парень хорошо изучил кодекс, — снова отметил Костенко. — Гвозди бьет по шляпке».
— Вы к ней в номер входили?
— Да.
— Зачем?
— Чтобы донести ее сумку с костюмом и пальто.
— А что было потом?
— Потом я зашел в отель «Абхазия» к моему тбилисскому знакомому, переночевал у него — было ведь около трех часов утра — и назавтра уехал в Сочи.
— Поездом?
— Нет, на попутной машине. А оттуда я прилетел в Ленинград.
— А зачем вы приехали в Ленинград?
— Я обязан отвечать на этот вопрос?
— Обязаны.
— В Ленинграде меня консультировал профессор Лебедев, и я решил показаться ему перед тем, как приступить к занятиям.
— Вы помните фамилию вашего знакомого, у которого вы ночевали в «Абхазии»?
— Конечно. Гребенчиков Анатолий Львович.
— Адрес?
— Я не знаю его адреса. Он преподаватель математики в нашем институте.
— В какой клинике работает профессор Лебедев?
— В военно-медицинской академии.
Костенко снял телефонную трубку и начал звонить в Ленинград и Тбилиси с просьбой проверить показания Кешалавы. Он намеренно это делал сейчас и, наблюдая за арестованным, все более поражался его спокойной уверенности.
— Продолжайте, пожалуйста, — сказал Костенко.
— А мне, собственно, нечего продолжать. Если у вас есть вопросы, я готов ответить на них.
Костенко, не торопясь, снова закурил.
— Вопросов у меня много, но вы, я вижу, устали. Отдохните в камере, завтра мы продолжим нашу беседу.
— Я хочу написать письмо прокурору. Вы позволите?
— Да, пожалуйста.
Когда Кешалаву увели, Костенко еще раз прослушал запись допроса и сделал на листке бумаги несколько замечаний:
«1. Зачем нужно снотворное, если сон наладился? Возможный ответ: «Кто страдал бессонницей, тот всегда таскает в кармане снотворное». — «А откуда к вам попало такое сверхсильное средство?» — «В политехническом есть химфак, а там есть друзья». — «Кто?» И тут он, сукин сын, назовет имя.
2. «За последние три недели вы только на одни костюмы истратили семьсот рублей, не считая гостиниц и пятисот рублей в «Эшерах». Откуда деньги?» — «Отец помогает». — «Ложь, мы с отцом говорили». — «И троюродный брат. Такой-то». А там уже все оговорено заранее: версия прикрытия».
Костенко связался с научно-техническим отделом грузинского МВД и попросил внимательно посмотреть все карманы в костюмах Кешалавы, которые висели у того в гардеробе.
Судя по показаниям костюмерши, на Кешалаве при аресте был тот же синий пиджак с двумя шлицами и «рукавами, вшитыми по американскому раскрою».
Костенко не стал «раздевать» Кешалаву в кабинете: это могло бы насторожить арестованного. Зная, что Кешалаву не судили и никогда раньше аресту не подвергали, он решил «раздеть» его в тюрьме, пригласив понятых, мотивируя это необходимостью проведения судебно-медицинской экспертизы: «Ищем следы крови; насильник избивал женщин».
После этого Костенко написал запросы врачам, лечившим Кешалаву. Его интересовало, в частности, показаны ли были Кешалаве снотворные, и если да, то какие именно.
К концу дня позвонили из Ленинграда:
— Товарищ полковник, профессор Лебедев действительно наблюдал больного Кешалаву. Профессор воевал вместе с Кешалавой-старшим, и тот попросил осмотреть сына. Говорит, у парня расшатаны нервы.
— Объективные показатели: давление, например? Кардиограмма?
— Это все в норме. Бессонница, раздражительность.
— Сделайте копию с истории болезни и вышлите мне немедленно. Посмотрите, какого числа он был у профессора на приеме.
— А чего же смотреть? Я все выписал. Сейчас, минуточку. Значит, так. Девятого июня, двадцатого июля и тринадцатого августа.
Тринадцатого августа в Ленинграде, в гостинице «Южная», был убит человек — в водке снотворное, особо сильное, недозированное, — через шесть часов наступила смерть.
— В какое время он был у Лебедева на приеме?
— Утром. В десять.
«Костюм он заказывал днем, — отметил Костенко. — Значит, сразу от портного он поехал в автомагазин. Если это он. А мне, судя по всему, очень хочется думать, что это был именно Кешалава. Почему? Рассуждение от противного? Невиновный, взятый под стражу, будет бушевать или останется спокоен, но не так спокоен, как Кешалава. Он будет скрывать гнев, обиду, волнение. А этот ведет себя как актер, точно отрепетировавший сцену. К сожалению, это не доказательство. К делу это не пришьешь».
Сухишвили позвонил около семи, когда Костенко собирался уходить домой.
— Слава, милый, задержался, прости! Но зато я Гребенчикова прямо сюда привез, сейчас я его приглашу в кабинет и передам ему трубку.
