— Возможно, те раны будут болеть всегда, предоставленные самим себе, скрытые от глаз, — сказала она. — Но нам выпал еще один шанс. И если мы разделим нашу боль, наши раны, если будем об этом говорить…
Он медленно обнял ее, и она улыбнулась ему, при этом губы ее дрожали. Она прильнула лицом к его шее и не пыталась больше сдерживать слез, которые жгли ей глаза.
Он долго, тихо держал ее в объятиях, спрятав лицо в ее волосах. Когда он заговорил снова, голос его был настолько тихим, что она с трудом улавливала слова.
— Когда тебе двадцать лет, считается немодным по-настоящему любить своих родителей, — проговорил он. — Я не хочу сказать, что у нас никогда не было расхождения во взглядах. Но в том несчастном случае на озере я потерял не только своих родителей, Котенок. Я потерял также двух своих самых лучших друзей. Я могу рассказать тебе с психологическими терминами о чувстве вины выжившего — потому что мне удалось выжить, а им нет. И было также чувство постоянной вины, потому что я думал, что должен был суметь повернуть колесо штурвала и выбраться, избежать столкновения.
— Но это было невозможно, — прошептала она. — Никому не удалось бы избежать этого несчастного случая.
— Виновность нелогична, Котенок. У меня было немало поводов испытывать чувство вины: например, битва с отцом за то, что я не должен поступать в университет какое-то время, чтобы определить, чем я хотел бы заняться. Потом вдруг, когда я волен был решать это сам, у меня возникло такое чувство, будто я его убил.
Слабая искра облегчения зажглась в сердце Кэтлин. Она всегда обвиняла себя за то, что он бросил университет. Но, как оказалось, в этом не было ее вины.
— Почти месяц спустя после несчастного случая я был или слишком заторможенным, чтобы сознавать, что происходит вокруг, или ежеминутно причинял боль и сильно обижал других. И потом, когда я мог что-то понимать, я сказал себе, что никогда не буду ни о ком тревожиться. Тогда они не смогут причинить боль мне, а я не смогу причинить боль им. Это было очень просто.
Она очень крепко обняла его, желая понять что-нибудь из сказанного им. Ее собственная невинная простота — делать вид, что все пройдет, если она не обращала на это внимания столько времени, — заставила ее испытать легкое чувство досады.
— Но ты была там, и я не мог тебя оттолкнуть. Потому что тебя нельзя отталкивать. А потом наступила та ужасная ночь, когда мне так нужны были твоя теплота, благоразумие и твоя красота, — и это случилось только потом, когда ты обняла меня…
— Что я сказала? — прошептала она. — Я не помню, Пенн. Клянусь, я не помню.
Он поднял голову и посмотрел на нее.
— Теперь между нами ничего не может быть, — сухо повторил он ее слова.
— О, Пенн.
— И тогда я понял, что все надо начинать сначала, несмотря на мои лучшие намерения, — любить тебя и заставлять себя переносить эту ужасную боль. Страх — потому что если потеря родителей — ужасное горе, то с чем может сравниться потеря любимого человека? Или ребенка?
Ее глаза наполнились слезами.
— Тогда это была…
— Это была не ты, дорогая. Это был я и мой страх, что я могу потерять кого-то, о ком позволил бы себе заботиться. И осознание того, что если это случится по моей вине, то мне конец. — Он сделал длинный, мучительный выдох. — И тогда я сознательно отбросил от себя самое прекрасное, что у меня оставалось в жизни. И сбежал.
Она еще сильнее сжала его в объятиях, давая понять, как ее волнует такая искренность.
— Я не жалею, что уехал, — добавил он. — Ведь если бы я остался, то не находил бы себе места от возмущения своим поступком.
Она кивнула.
— И мной.
Неприятно было признавать правду, но в признании ее лежал мир.
— На время я убедил себя, что ничто не имеет значения и жить надо только сегодняшним днем. Зачем беспокоиться? Зачем во что-то вмешиваться? Назавтра все сотрется из памяти и исчезнет. В конце концов я преодолел это, и по меньшей мере за последние несколько лет я внес свой вклад на пользу общества, вместо того чтобы жить по принципу: ничего не просить и ничего не давать. Но до того дня в церкви святого Мэтью, когда я снова увидел тебя, я не знал, что у меня здесь осталось одно незаконченное дело. Кэтлин, если только ты примешь меня и дашь возможность доказать, что для меня значишь… — Зарывшись губами в ее волосы, он прошептал: — Я больше никогда не причиню тебе боли.
— Нет, Пенн, причинишь, — невнятно проговорила она. — И я, несомненно, буду тоже доставлять тебе боль, потому что любовь причиняет иногда страдания. Но никогда больше мы не будем скрывать боль и притворяться, что это не имеет значения. В этом разница.
Он принял это за ответ и долго и нежно целовал ее, будто не собирался отпускать ее вовсе.
— Ты такой неугомонный, — пробормотала она. — Я боялась. Подумала, что ты собрался уезжать.
Он покачал головой.
— Нет. Я просто хотел знать. Хотел решить для себя этот вопрос.
— Но ты ничего не сказал, когда я разорвала помолвку, — возразила она. — И я решила: для тебя не имеет никакого значения, что я делаю. И я чуть не умерла, когда ты поздравил Маркуса, что он избежал свадьбы со мной…
— Ну конечно, — проговорил Пенн.
Он немного отодвинул ее от себя. Прежние искорки зажглись в его глазах, и голос изменился.
— Жениться на тебе было бы участью хуже смерти.
— Прекрати, Пенн, — сказала она и вся замерла. Он не говорил об одном и одного не предлагал ей — выйти за него замуж.
Все в порядке. Я уверена теперь, что он меня любит, и только одно это важно.
— Что касается Маркуса, — добавил он ровным голосом. — Понимаешь, Котенок, я вообще не верил в вашу помолвку. Если бы ты имела серьезные намерения по отношению к Маркусу, ты давно вышла бы за него замуж. Или, по крайней мере, спала с ним. Но ты была готова ждать восемь месяцев…
Он увидел неуверенность в ее глазах и снова прижал ее к себе.
— Котенок, дорогой, прости меня. Я был убежден, что ты никогда не выйдешь замуж за Маркуса. Правда, от этого мне не стало легче, потому, что я не был уверен, что когда-нибудь ты выйдешь замуж за меня. Выйдешь за меня?
Она поперхнулась от вдруг поднявшегося комка горле, и он почти минуту хлопал ее по спине, чтобы у нее прекратился кашель и она смогла нормально дышать.
— Это не лестно, — пожаловался он.
— Да, — прошептала она. — Да, выйду за тебя замуж.
В его глазах мелькнул свет, подобный внезапному небесному сиянию. Но Пенн не был бы Пенном, если бы не сказал что-нибудь сентиментальное.
