Основываясь на актуальности финансового кризиса и претенциозной повестке дня, установленной «двадцаткой» в ноябре 2008 года, за саммитом лидеров в период с 2009 по 2010 год последовали еще четыре встречи (в Лондоне, Питтсбурге, Торонто и Сеуле). В 2011 году лидеры решили провести саммит в Каннах, во Франции. Эта череда саммитов G20 приблизила появление мирового совета директоров, которого мир еще не видел, и, похоже, он никуда не денется.
«Двадцатке» идеально подходит метод работы министра финансов США Тимоти Гайтнера, который он назвал «созывающей мощью». Известный эксперт и журналист Дэвид Роткопф осветил эту идею в крайне разоблачающем интервью с Гайтнером в своей книге «Суперкласс», повествующей о нравах мировой политической элиты[36]. Гайтнер, будучи президентом Федерального резервного банка Нью-Йорка в 2006 году, поведал Роткопфу:
«Здесь мы говорим о созывающей мощи, которая обособлена от формального авторитета нашей организации… Я думаю, что дальнейшее допущение состоит в том, что необходимо иметь безграничный, кооперативный процесс. Это не значит, что он должен быть универсальным… Ему просто нужна критическая масса нужных участников. Мир куда более консолидированный. Если сконцентрироваться на ограниченном числе от десяти до двадцати крупных организаций, у которых есть глобальное влияние, можно многого достичь»[37].
Понятие Гайтнера о «созывающей мощи» раскрывает суть того, что во времена кризиса специальная ассамблея нужных участников может немедленно собраться, чтобы заняться проблемой. Они намечают план действий, устанавливают задачи и вновь собираются после определенного интервала через день, а может, и месяц, в зависимости от срочности ситуации. Успехи освещаются, устанавливаются новые цели – без обычных внешних атрибутов укоренившегося бюрократизма и жесткого руководства.
Этот процесс представлял собой нечто, что Гайтнер вынес из азиатского финансового кризиса в 1997 году. Он увидел его снова, когда процесс был успешно применен в финансовой помощи LCTM в 1998 году. Тогда главы «четырнадцати семей» (ведущих банков того времени) собрались без какого-либо примера перед глазами (разве что кроме паники 1907 года) и за 72 часа собрали 3,6‑миллиардную финансовую помощь, чтобы спасти рынки капитала от краха. В 2008 году Гайтнер, тогда еще президент Федерального резервного банка Нью-Йорка, возобновил использование «созывающей мощи», пока правительство США принимало особые меры, чтобы справиться с крахом Bear Stearns, Fannie Mae и Freddie Mac с марта по июль того года. Когда паника разразилась во всю мощь в сентябре 2008 года, основные участники, уже на основе полученного ранее опыта, использовали «созывающую мощь». Первую встречу лидеров «Большой двадцатки» ноября 2008 года можно назвать «созывающей мощью» Гайтнера на стероидах.
Именно в «Большой двадцатке» США попытались выдвинуть свое мнение по поводу некой глобальной договоренности, которую Гайтнер продвигал под названием «восстановление равновесия». Чтобы понять, что скрывалось за термином Гайтнера и почему это было так важно для роста экономики США, необходимо вспомнить составляющие внутреннего валового продукта. В начале 2011 года ВВП США вырос примерно до $14,9 трлн. Он состоял из следующих компонентов: объем потребления – 71 %; объем инвестиций – 12 %; государственные расходы – 20 % и чистый экспорт (минус 3 %). Все это было чуть выше уровня, который США достигли до экономического спада 2007 года. Экономика не росла достаточно быстро, чтобы значительно сократить безработицу столь высокого уровня, как в 2009 году.
Традиционным лекарством для слабой экономики США всегда были потребители. Государственные расходы и производственные капвложения могли бы сыграть свою роль, но американский потребитель (на уровне 70 % или больше от ВВП) всегда был ключом к исцелению. Сочетание низких процентных ставок, более легких ипотечных условий, эффектов богатства из набирающего силу рынка облигаций и задолженности по кредитной карте всегда было достаточным, чтобы потребитель не чувствовал страха и вновь поднимал экономику.
Теперь стандартная экономическая схема не работала. Потребитель имел избыточную задолженность. Собственный капитал испарился; в самом деле, у многих американцев задолженность по ипотеке превышала стоимость их дома. Потребитель был в напряжении, ведь уровень безработицы высок, пенсия не за горами и нужно платить по счетам за колледж. И, похоже, потребитель еще долго останется в напряжении.
Чисто теоретически, производственные вложения могут расти сами по себе, но это абсолютно бессмысленно – вкладывать деньги в завод и оборудование выше определенного уровня, если потребители не станут покупать выходящие продукты и услуги. К тому же высокий процент американского корпоративного налога привел многие корпорации к тому, что они стали хранить свои сбережения в других странах, что не способствует повышению американского ВВП. Вложения остались в застое и там и останутся, пока потребители не выйдут из спячки.
Пока потребители были немощны, а инвестиции слабы, кейнсианцы в администрации Буша и Обамы ориентировались на государственные расходы для стимуляции экономики. Однако после того, как четырем планам стимуляции с 2008 по 2010 год не удалось создать чистых рабочих мест, возникло отвращение к растратам. Это отвращение было раздуто Движением чаепития, угрозами из рейтинговых агентств снизить американскую кредитоспособность и волной побед республиканцев в промежуточных выборах 2010 года. Было ясно, что американцы хотели, чтобы кто-то прикрутил крышку на копилке дяди Сэма. Оставалось неясно, насколько и как можно произвести сокращение расходов, но стало очевидно, что сильно возросшие государственные расходы снимаются с повестки дня.
Итак, процесс ликвидации привел администрацию Обамы к пониманию, что, если потребление, инвестиции и государственные расходы выходят из игры, единственным способом поднять экономику остается чистый экспорт – больше предложить было нечего. В обращении «О положении страны» 27 января 2010 года Обама объявил Национальную экспортную инициативу, намерением которой было удвоение американского экспорта за 5 лет. Достижение этого удвоения могло бы иметь глубокое воздействие. Удвоение могло бы добавить 1,3 % к ВВП США, придавая силы вялым 2,6 %. 3,9 % и выше – куда более энергичны, и этого было бы достаточно, чтобы ускорить уже, к счастью, образовавшуюся нисходящую траекторию безработицы. Удвоение экспорта было бы желаемым результатом, если бы оно могло быть осуществимо. А могло ли? И если да, то какой ценой для наших торговых партнеров и неустойчивого равновесия роста во всем мире?
