Читаем без скачивания Полный назад! «Горячие войны» и популизм в СМИ - Умберто Эко

Так какой элективной силой располагает Италия, несогласная с монополизацией телевидения? О, в ее руках серьезнейшая экономическая пружина. Достаточно всем, кто не приемлет монополию телевидения, решить, что «Медиасет» должен быть наказан. Достаточно всем сразу отказаться приобретать бренды, рекламируемые «Медиасетом».

Трудновыполнимо? А что трудного? Держите под рукой бумагу и карандаш. Они прорекламировали рыбные палочки «Альдебаран»? С завтрашнего дня вы берете только палочки «Андромеда». Лекарство «Буб» с ацетилсалициловой кислотой? Требуйте в аптеке ацетилсалициловую кислоту (аспирин) без всякого «Буба». Еще и сэкономите.

Учтите, товаров наделали столько, что совершенно без затруднения, только проявив немножко внимания, можно перейти на стиральное средство «Улет» и на макароны «Радегунда» (чьей рекламы по берлускониевскому ТВ не крутят) вместо моющего средства «Отпад» и макарон «Кунигунда».

Думаю, что если к этому решению придут даже всего-навсего несколько миллионов наших сограждан, через несколько месяцев фирмы-производители заметят падение продаж и поведут себя соответственно. Ежели ничего не делать, ничего и не получится. Надо немного напрячься, совсем нечувствительно. Не соглашаетесь с ползучим захватом информации? Проявляйте несогласие поактивнее.

Собирайте на улицах подписи тех, кто за эту кампанию. Кто готов подписаться — долой из кастрюль макароны «Кунигунда»! Подумаешь — усилие. Стоит, можно сказать, только руку протянуть. То есть, пардон, не протягивать. Правительство-фирма плевать хотело на знамена и на идеи, так мы его ущучим в самых нежных местах — по части денег. Если правительство-фирма отреагирует на этот вид воспитания, то и поддерживающий электорат увидит, что перед ним попросту фирма. Фирма, а не правительство. Вдобавок фирма, жизнеспособная лишь до определенной поры — покуда главный владелец продолжает обогащаться. Новой экономической реальности — новый вид политической реакции! Вот что я, господа, называю порядочной оппозицией.

После моей статьи о макаронах «Кунигунда» возникло движение в поддержку и даже интернет-сайт, о котором, в свою очередь, написали газеты и журналы. После этого я получил бандероль на адрес газеты «Репубблика». Обратный адрес: Караманья, милое место в провинции Салуццо (в Пьемонте).

Открываю. Обнаруживаю первым делом — фотокопию из районной газеты с пересказом моей статьи, на полях приписано «Как аукнется… так и откликнется…» (Chi la fa… l'aspetti…). Я оценил изящество писавшего: в несложное высказывание было введено целых шесть дополнительных точечек.

Подпись являла собой каракулю. В общем, анонимная посылка. Как аукнется? Я с опасением заглянул в пакет, предполагая увидеть там добрую дозу сибирской язвы. Но нет, там лежал экземпляр моей старой книги «Определение искусства», выходившей первым изданием в издательстве «Мурсия» в 1968 г. и переизданной «Гардзанти» в 1978 г. На обложке было крупно написано «дерьмо» красным фломастером, надпись двукратно подчеркнута. Открыв книгу, я нашел, что начиная с первой страницы и вплоть до четвертой стороны обложки (следует указать, что в книге 308 страниц) присутствует надпись «дерьмо», всякий раз выполненная красным фломастером и с подчеркиваньем. Но так как она нанесена только на нечетные страницы, дерьма не 308 единиц, а 154, вернее 156, ибо к страницам книжного блока следует приплюсовать еще два дерьма, на первой стороне обложки и на четвертой.

Делаю вывод, что этот господин (галантно примем за данность, что господин, а не дама) шел по такой логической цепочке. Я совершил нечто ему не угодное? Тогда он нанесет мне один из тех ударов, что валят наземь противника, «я так его пугну, что он не пикнет даже», выражаясь заодно с виконтом де Вальвером[280]. Вальвер был зациклен на носах. Мой собеседник — на противоположной носу части человеческого организма. Вальвер имел отвагу выступить с открытым забралом (носом) и с носом и остался (как всякий помнит — «в конце посылки»). Мой корреспондент, снаряжая свою посылку — «посылку», обратите внимание! — оказался способен лишь на «дерьмо». Камбронн[281] учит нас — дерьмо достаточно назвать один раз, сохранив при этом лицо (нос). Но корреспондент из своего инкогнито носа не высунул.

Сто пятьдесят шесть раз пролаять «дерьмо» в уединении провинциального сортира в Караманья — доблести мало, готовности пачкаться — много. Каков психотип и социальный портрет такой личности? Что до психики, психоанализа не требуется — разве что анализ кала. Что же до социального портрета — интересно, была у него моя книга дома или он купил ее целевым назначением, или украл? Если у него была книга дома (может, нашел у сына или дочери) — это указывало бы на благопочитаемый социальный статус, то есть история стала бы еще непонятней. Мог ли украсть? Кража книг, мы помним, — одна из форм классовой борьбы, но это методы крайне левых. Думаю, перед нами совсем не тот случай. Последний вариант — купил? Потратил деньги, вдобавок к почтовым расходам? Рассчитал, что покупкой не слишком способствует моему заработку (учитывая, сколь жалкий процент нам выплачивают за книги в мягкой обложке)? Но он, ха-ха, не учел, какой превосходный гонорар мне причитается за эту публикацию, которая сейчас перед вами.

Можно было бы думать, что отправитель — какой-то коллега. Он порицает мое направление мыслей. Но нет, коллега бы подписался. Иначе вся дикая возня — составление «маргиналий» к совсем не маленькому тексту — оказывается напрасна без атрибуции автора.

Что сказать? Навевает печаль не столько скудость выражения инакомыслия (видали мы и похуже), а бессильная, детская злость, выражаемая этим текстом. По беспомощности протеста можем судить о культурном уровне их (многочисленного) электората. Представляю себе, как мой неведомый корреспондент решает возбранить подобным же образом того судью, из-за которого мы вылетели в чемпионате 2002 года в матче против Южной Кореи. Как он, должно быть, скрежещет зубами, не находя ни венка сонетов, ни трактата по метафизике, ни монографии по ядерному синтезу, написанных этим футбольным арбитром.

Шедевр этого неведомого творца — даже не трэш-арт и даже не дерьм-арт: баночки с экскрементами входят в набор творческих новаций покойного Пьеро Мандзони, но у Мандзони баночки[282] были запечатаны, предназначались для хранения. Неизвестный же наш герой желал, можно сказать, ощутить аромат своей деятельности. По Д'Аннунцио: я «вкушаю свой собственный дар»[283].

Хроники последнего периода империи[284]

Возможно, скоро забудется заявление нашего премьер-министра, сделанное в официальной международной обстановке, относительно его семейных проблем. Должен сказать, что пресса всех направлений повела себя тут очень деликатно, отметив и откомментировав слова Берлускони в первый день, но больше не возвращаясь к теме, дабы не растравлять его (наши?) раны. Я решил напомнить эту историю не от дурновкусия, а потому что указанный эпизод станут изучать в будущие эпохи на занятиях по истории коммуникации, а интересы науки для меня превыше частных.

Ну так вот поскольку миновало уже две недели, и все об этой истории, надеюсь, забыли, кратко напоминаю: принимая премьер-министра иностранного государства, наш предсовмина выпалил несколько сентенций, которые затрагивали предполагаемую (муссировавшуюся в разных слухах) сердечную склонность собственной мадам к некоему господину, применив к своей супруге определение «эта несчастная». Наутро следующего дня, судя по реакции газет, распространились две различные интерпретации случившегося. Первый вариант: наш премьер, пребывая в раздражении, излил чрезвычайно личные чувства при всем честном народе. Второй вариант: будучи Великим Докой Коммуникации, председатель совета наших министров, узнав, что о его жене гуляет пикантная сплетня, решил разделаться с болтунами решительно и бесповоротно и превратил сюжет в публичный и развлекательный, лишив его привкуса запретности. Ясно, что в первой вышеизложенной интерпретации «эта несчастная» звучало оскорбительно для затронутой дамы, во второй же — оскорбительно, но для третьего лица в треугольнике (вроде, «несчастной» дама оказалась бы, будь история подлинной, но она, как понимаете, не подлинная, в том числе по той причине, что сам муж над ней публично подшучивает).

Если бы первая интерпретация, которую хотелось бы исключить, оказалась справедливой, случай относился бы к компетенции скорее психиатров, нежели политологов. Поэтому изберем вторую интерпретацию, как рабочий вариант. Именно она, вторая, заслуживает стать предметом обсуждения не только на семинарах по теории коммуникации, но и на семинарах по истории.