Читаем без скачивания Страна золота - века, культуры, государства - Лев Куббель

Одним из первых законодательных актов нового правителя Сонгай было разделение народа на две категории, рассказывает ас-Сади: «Народ он разделил на подданных и войско, тогда как в дни хариджита (т.е сонни Али. — Л.К.) весь он был военообязанным». По существу, это означало вот что: «войско» — это конница, формировавшаяся из собственно сонгаев, т.е. аристократии. А подданные — рядовые сонгаи, к военной службе не привлекаемые, так как пехоту свою сам Мухаммед I и все его преемники набирали из жителей гористого района Хомбори, к югу от большой излучины Нигера, принадлежавших к народам, говорящим на вольтийских языках. Рабы же в отличие от ма-лийской практики в состав войска не включались, особенно поначалу (позднее, во второй половине XVI в., у аскии все же появится конная гвардия, составленная из рабов-евнухов; но у нее уже просто не будет времени достигнуть того значения, какое царские рабы имели при дворе манден-мансы). Захваченный в многочисленных походах полон использовали, либо сажая его на землю и тем обращая в подобие крепостных, либо продавая на север. А все это имело и дальнейшие социально-политические следствия, и притом немаловажные: раз не было рабского войска, значит, не могло быть и рабской аристократии, сыгравшей такую печальную роль в истории Мали. Разделение же самих сонгаев на войско и подданных оказалось одним из решающих шагов на пути становления в Сонгай классового общества.

Но как ни значительны были преобразования в военной и административной сферах, первоочередной задачей основателя новой сонгайской династии было все-таки обеспечение того компромисса между факихами и царской властью, поиски которого и имели, собственно, своим конечным результатом самое восшествие аскии на сонгайский престол. И Мухаммед такого компромисса добился, хотя, как это показало уже не слишком отдаленное будущее, очень дорогой ценой.

Конечно, мусульманская верхушка крупных торговых городов оказала аскии неоценимую поддержку в борьбе за власть. И новый правитель подчеркнуто демонстрировал на каждом шагу и собственное благочестие, и свои почтительность м щедрость в отношении служителей Аллаха. Он даровал им множество протокольных привилегий — а это имело для людей средневековья с их приверженностью к обрядовой стороне дела немалое значение. Одним из первых шагов, которые аския предпринял, придя к власти, стало назначение кадиев, мусульманских судей, во все мало-мальски заметные города страны, не говоря уже о таких центрах, как Томбукту или Дженне. Он щедро жаловал факихам золото и невольников, причем не только тем, кто принадлежал к ближайшему его окружению: по-видимому, немалые дары получали от аскии и поселения дьяханке.

И все-таки это было мелочью в сравнении с главным. Ведь аскии, по существу, пришлось согласиться именно на то, чего с самого начала добивалась верхушка факихов и купцов Томбукту и Дженне: на фактическое признание за обоими городами широчайшей автономии, на передачу управления ими в руки этой верхушки. Конечно, назначавшиеся в большинство городов кадии обладали в них немалым влиянием, и сонгайской администрации в той или иной степени приходилось с этим влиянием считаться. Но в таких городах, да и в Гао, где как-никак в основном находился двор (в основном — потому что при частых походах двор в большой своей части следовал за повелителем), реальной властью была все же власть царской администрации. Конечно, аския, если верить Махмуду Кати, впоследствии отобрал какую-то долю привилегий, пожалованных в начале царствования. Но если в конце концов отнять ту или иную привилегию в церемониале было сравнительно несложно, то гораздо труднее было отобрать у факихов реальную власть там, где они ее получили. В Томбукту же и в Дженне это оказалось и вовсе невозможно.

Вот как обстояли дела, например, в первом из этих городов. Здесь кадий Махмуд ибн Омар ибн Мухаммед Акит забрал такую силу, что аскии пришлось специально приехать к нему, направляясь в поход на туарегов, для выяснения животрепещущего вопроса: кто же все-таки хозяин в городе? «История искателя» очень живо рассказывает, как аския, помянув своих предшественников и предшественников кадия, спрашивал: «Разве же эти кадии препятствовали государям свободно распоряжаться в Томбукту и делать в городе то, что им заблагорассудится: повелевать, налагать запреты, взимать дань?!» Махмуд ибн Омар хладнокровно ответствовал: нет, не препятствовал. «Так почему же ты, — возмутился аския, — мешаешь мне, отталкиваешь мою руку, прогоняешь моих посланных, которых я отправляю по своим делам, бьешь их и велишь гнать из города?!» Кадий в ответ сослался на то, что в начале своего правления аския-де попросил у него духовного покровительства и заступничества, дабы спастись от адского пламени.

Интереснее всего, что, хотя произвольный (мягко говоря) характер столь расширенного толкования просьбы о духовном наставничестве был совершенно очевиден, Мухаммеду пришлось уступить: он сделал вид, что вполне удовлетворен объяснениями кадия, и уехал ни с чем. Даже на вершине своего могущества он не мог себе позволить роскошь вступить в открытую борьбу с городской знатью Томбукту, которую олицетворял и представлял кадий Махмуд. Больше того, когда Махмуд ибн Омар отправился в хадж, а замещавший его во время отсутствия кадий Абдаррахман ибн Ахмед Могья не пожелал возвратить ему пост после паломничества, аскии пришлось использовать свою власть верховного главы мусульманской общины в Сонгай и восстановить кадия Махмуда в должности. Кстати, позднее, когда кадиями в Томбукту сидели один за другим три сына Махмуда — Мухаммед, Акиб и Омар, — аскиям случалось пользоваться затяжкой назначения очередного из этих сыновей как средством давления на верхушку факихов города.

И еще одна небезынтересная деталь. В Томбукту сидел наряду с кадием и представитель царской власти, по идее — наместник города, томбукту-мундио. Но фактически роль его была сведена к тому, чтобы обеспечивать размещение и пропитание государя и его свиты во время царских визитов в город. Нет, вовсе не случайно замечает «История искателя»: «В нем, то есть в Томбукту, не было в то время правителя, кроме правителя, ведавшего правосудием; и не было в нем султана. А султаном был кадий, и только в его руках были разрешение и запрещение».

Что же касается Дженне, то сыну Мухаммеда Туре, аскии Исхаку I, пришлось выслушать в этом городе, в соборной мечети, едва ли доставившие ему удовольствие речи старейшины здешних факихов — Махмуда Багайого. Аския предложил собравшимся в мечети назвать ему обидчиков и притеснителей, обещая подвергнуть таковых «казни, порке, тюрьме и изгнанию». И услышал в ответ: «Мы не знаем здесь большего притеснителя, чем ты... Разве те деньги, что тебе доставляют отсюда и которых у тебя много, разве они

твои? Или у тебя есть здесь рабы, возделывающие для тебя землю? Или имущество, которое они для тебя пускают в оборот?» И аскии, невзирая на бурное возмущение его свиты, пришлось обиду проглотить...

Надо, правда, сказать, что аския Исхак, если воспользоваться старинным русским выражением, сам охулки на руку не клал. Через своего слугу-певца, невольника родом, он небезуспешно взимал мзду с купцов Томбукту, «беря с каждого по его возможности». Всего набралось вот так, по возможности, семьдесят тысяч мискалей золотом. «При жизни Исхака, — поясняет Абдаррахман ас-Сади, — никто об этом не говорил, опасаясь его крутого нрава»...

Здесь, в Дженне, рядом с местным правителем — «История Судана» называет его дженне-коем, на сонгайский манер, — тоже сидел царский наместник, дженне-мундио. Но реальные его возможности ненамного, видимо, превышали возможности коллеги в Томбукту. Теоретически он стоял даже выше дженне-коя, потому что власть его должна была распространяться не только на город, но и на его округу. Однако аския Дауд, надо полагать, знал, что говорил, когда пенял своему дженне-мундио: «Мы тебя поставили правителем над землей но ты ее не оберегаешь, так что умножились в ней неверующие-бамбара в таких местах, каких не было за ними раньше!» Так или иначе, но, добившись своего, купцы и факихи не желали делиться с царской администрацией ни выгодами от своего места в торговле, ни властью.

Через четыре с половиной года после своего вступления на престол, в октябре 1496 г., аския Мухаммед I отправился в паломничество. В истории средневековых суданских государств такое путешествие всегда бывало важнейшей внешнеполитической акцией — мы видели это на примере хаджа Мусы I Кейта. Для аскии же совершить хадж значило, кроме того, еще и подтвердить ту репутацию «борца за истинную веру», которой он добился во время войны против «безбожной» прежней династии.

Оформление хаджа было на сей раз несравненно более скромным, чем во времена мансы Мусы. Аскию сопровождало всего полторы тысячи воинов — пятьсот конных и тысяча пеших. И ни о каких ста вьюках золота по три кинтара каждый не было и речи: караван вез всего триста тысяч мискалей, которые в свое время сонни Али оставил на хранение хатибу мечети в Томбукту. Конечно, и это бы ни немалые средства: на треть этой суммы аския смог гну пить в Медине большие участки земли, которые кием по