Через четыре с половиной года после своего вступления на престол, в октябре 1496 г., аския Мухаммед I отправился в паломничество. В истории средневековых суданских государств такое путешествие всегда бывало важнейшей внешнеполитической акцией — мы видели это на примере хаджа Мусы I Кейта. Для аскии же совершить хадж значило, кроме того, еще и подтвердить ту репутацию «борца за истинную веру», которой он добился во время войны против «безбожной» прежней династии.
Оформление хаджа было на сей раз несравненно более скромным, чем во времена мансы Мусы. Аскию сопровождало всего полторы тысячи воинов — пятьсот конных и тысяча пеших. И ни о каких ста вьюках золота по три кинтара каждый не было и речи: караван вез всего триста тысяч мискалей, которые в свое время сонни Али оставил на хранение хатибу мечети в Томбукту. Конечно, и это бы ни немалые средства: на треть этой суммы аския смог гну пить в Медине большие участки земли, которые кием по
жертвовал в пользу мусульман-паломников из Западной Африки. И все же экономические возможности Мухаммеда Туре оказались меньше возможностей Мусы Кейта. Западный Судан, порядком разоренный беспрерывными войнами на протяжении всего XV в., не в состоянии был обеспечить первого аскию сонгаев такими же богатствами, как его прославленного мандингского предшественника.
Как и следовало ожидать, и члены семейства Кати — Гомбеле и ас-Сади уделили надлежащее внимание образцовому благочестию аскии, проявленному им во время паломничества, об его многочисленных беседах с богословами и шерифами — действительными или мнимыми потомками пророка Мухаммеда — в Каире, Мекке и Медине, о щедрой раздаче им золота на благотворительные цели. В обеих хрониках назван ближайший советник государя — факих Салих Дьявара, а в «Истории искателя» этому персонажу неизменно сопутствует другой факих — Мухаммед Таль. Впрочем, то, как сообщают хроники о пребывании аскии в Египте и в священных городах ислама, довольно сильно разнится. «История искателя» обращается к царскому паломничеству дважды — и оба раза рассказ оказывается обильно сдобрен откровенными легендами. Легенды эти, с одной стороны, повествуют о чудесных встречах Салиха Дьявара и Мухаммеда Таля со сверхъестественными существами-джиннами, а с другой стороны — о пророчествах, изреченных джиннами и видными богословами и правоведами; и пророчества эти неизменно предрекают появление у аскии Мухаммеда через триста лет преемника в деле защиты чистоты веры в Судане, удивительно совпадающего по их описаниям с уже знакомым нам Секу Амаду Лоббо, правителем Масины. Иначе говоря, позднейшие вставки в первоначальное жизнеописание аскии оказываются очень уж прозрачными.
В «Истории Судана» хадж Мухаммеда Туре описан куда более экономно и по-деловому. Фактическая сторона дела, т.е. даты, численность свиты, взятые с собой суммы, в общем совпадают в обеих хрониках. Совпадают сообщения о покупке в священных городах земельных участков для размещения паломников из Судана и о, как мы бы теперь выразились, консультациях с виднейшими факихами. Правда, ас-Сади мимоходом сообщает довольно любопытную подробность: из трехсот тысяч мискалей золота, привезенных из Судана, треть аския-де раздал в виде милостыни (повторю, такая милостыня — одна из главных обязанностей благочестивого мусульманина), сто тысяч ушло на покупку земель, «а на сто тысяч он купил товаров и всего, в чем испытывал потребность». Как видите, и здесь мало было такого, что выдерживало бы сравнение с блистательной памятью о Мусе I. И в египетских сочинениях той эпохи хадж первого аскии никак не отразился: не было ничего существенного, тем более выдающегося, о чем стоило бы вспоминать. Паломничество сонгайского государя не вызвало на тогдашнем Переднем Востоке почти никакого отклика. На этот регион надвигалась страшная османская угроза, и в Дамаске или в Каире было попросту не до хаджа царя далекой страны, лежащей где-то позади Великой пустыни.
Единственным заслуживающим внимания результатом хаджа аскии оказалось то, что он был провозглашен халифом, т.е. не только светским, но и духовным главой мусульман Западной Африки. Никто из его предшественников этого титула не носил. Хроники расходятся относительно того, кто, собственно, даровал Мухаммеду это звание — то ли шериф, правивший в Мекке, то ли номинальный аббасидский халиф, бывший марионеткой в руках мамлюкских султанов в Каире. Но сам факт получения халифского титула, видимо, как говорится, имел место. Впрочем, внешнеполитического значения этот акт не нес в себе никакого: политический вес что мекканского шерифа, что халифа в Каире был не той величиной, которую тогда стоило принимать во внимание. Зато внутри своей державы Мухаммед мог надеяться извлечь из нового титула некоторую пользу: титул делал его, хотя бы теоретически, более независимым от мусульманской верхушки Западного Судана, позволяя как-то ограничивать ее постоянно растущие аппетиты.
В августе 1498 г. аския Мухаммед — теперь уже ал-Хадж Мухаммед — возвратился в Гао. И сразу же отправился в поход на моси. А на следующий год последовал второй поход — на запад, в Тендирму, а за ним другие, с редкими перерывами. Держава росла, и хлопот у аскии не убавлялось. То один, то другой «мятежник» выступал против сонгайской власти. Большинство их терпели жестокие поражения от самого Мухаммеда или от его военачальников. Но некоторые из таких выступлений были предвестниками крупных перемен в расстановке сил в Судане, а одному из «мятежников» даже удалось отбиться, отразив все сонгайские карательные экспедиции и сохраним свою независимость. Случай этот заслуживает того, чтобы о нем рассказать поподробнее.
В 1516 г. аския возвратился из победоносного похода на Агадес в Аире; в походе этом его сопровождал правитель города Кебби, расположенного на севере современной Нигерии. Этот правитель, носивший титул канта, выставил вспомогательный отряд и рассчитывал по окончании похода получить свою долю добычи. Время шло, но никто не торопился выделять союзнику его долю. Канта обратился к денди-фари, наместнику провинции Денди, с которой граничили его владения, одному из высших чинов сонгайской военно-административной иерархии; но денди-фари ответил ему грубой насмешкой. Между тем войско царя Кебби взволновалось, угрожая мятежом. Но и на повторную просьбу канты денди-фари ответил отказом. И тогда жители Кебби открыто выступили против сонгайского владычества.
Наместник Денди попытался справиться с восстанием своими силами, но никакого результата не добился. Не больше успеха досталось и на долю самого аскии Мухаммеда, явившегося на следующий год на выручку своему сановнику. Жители Кебби успешно отразили все атаки сонгаев и отстояли свою независимость — «до конца державы сонгаев», — поясняет ас-Сади.
Сама по себе неудача в Кебби была не так уж и значительна. Она оставалась пока что единственным темным пятном на том блестящем общем фоне, какой представляло царствование ал-Хадж Мухаммеда I. И все же кое-какие стороны этой истории заслуживают того, чтобы к ним присмотреться повнимательнее.
Итак, первый вопрос: почему аскии вообще понадобилось ходить походом на Агадес, да еще два раза подряд — в 1510 и в 1516—1517 гг.? Полезно добавить, что между этими двумя экспедициями был совершен в 1513—1514 гг. поход на город-государство Кацина в стране народа хауса, на севере современной Нигерии. И если Аир был все же традиционной целью сонгайской экспансии, то Кацина открывала в ней новое направление.
Мне уже приходилось говорить о том перемещении западного караванного пути через Сахару, которое, собственно, и дало жизнь Томбукту как торговому центру. Нечто похожее происходило и на востоке.
Здесь в XIV—XV вв. возник развитый экономический район в странах хауса, включавший несколько крупнейших городов-государств — ту же Кацину, Кано, Дауру и другие. Хаусанские города поддерживали интенсивные связи с Мали. В частности, именно факихам-вангара и устное предание, и хроники, в том числе хроники самих этих городов — Кано, Кацины, приписывают главную заслугу во внедрении ислама в странах хауса. И уже в XV в., а может быть, даже в конце XIV в., резко возросло значение южной ветви восточного транссахарского пути — той, что вела от Гата на Агадес и дальше — в Кано. Конечно, и та ветвь, что шла через Такедду на Гао, сохраняла свое значение; Гао оставался крупным рынком, к тому же в наибольшей степени подконтрольным царской власти. И все же... Отток все увеличивавшейся части товарооборота в города хауса не доставлял ал-Хадж Мухаммеду и его приближенным никакого удовольствия.
Здесь, в Западном Судане, разумной политикой еще со времен Древней Ганы, считалась такая, при которой под контролем правителя находилось бы максимально возможное число торговых путей через Сахару (а в идеале — они все). И ал-Хадж Мухаммед, да и его преемники следовали данной традиции, стремясь перехватить именно все эти пути. А отсюда вполне естественно вытекала и попытка подчинить Сонгай хаусанские города, попытка, растянувшаяся на несколько десятилетий и в конечном счете не принесшая успеха. Задача оказалась не по силам даже в пору наивысшего подъема Сонгайской державы.
