Смит повернулся к возвышению, и ему показалось, что в изгибе губ Паухэтана прячется злобно-насмешливая ухмылка. «Что ж, — подумал Смит, — он вполне может чувствовать удовлетворение, убивая нас по одному. Он вернет свою страну, но надолго ли? Сладить с жестокими испанцами ему будет гораздо труднее, чем с нами. Видит Бог, я желаю им как следует проучить его!»
Словно в ответ на внутреннюю мольбу Смита, Паухэтан встал и поднял руки. В ту же секунду в комнате установилась тишина. Ее нарушало только потрескивание факелов. И только Смиту было слышно нарастающее биение его собственного сердца, барабанным боем отдававшееся в ушах.
Паухэтан говорил недолго. Смиту удалось понять короля, сказавшего, что он будет принесен в жертву богу зла Океусу. «Будь проклят их бог-дьявол!» — подумал он. Повинуясь привычке, он сплюнул сквозь пальцы. Разводить церемонии со злом было некогда.
Над толпой пронесся вздох. Они не знали, что означает жест Смита. Угроза, злое заклинание? Потом воины схватили его за руки и подвели к двумя камням, поверхность которых в месте их соединения образовывала неровное углубление для головы. «По крайней мере, меня убивают со всеми приличествующими моему положению почестям», — подумал он.
Смит все еще злился, желудок сводило от ярости. Ему удалось прочесть еще одну молитву. Он молил Господа простить его злобу и грехи и просил не забыть о тех случаях, когда он пытался творить добро.
Два воина схватили его и заставили встать на колени. Один из коленных суставов щелкнул, отдаваясь в помещении звуком пистолетного выстрела. Они наклонили его вперед и вниз и прижали лицом к выхоложенному зимой камню. Смит коснулся щекой грубой поверхности и почувствовал запах плесени и лесной сырости. Ощущение оказалось до странности сладостным, оно окутало его чувством наслаждение и безопасности. Охваченный восторгом, он закрыл глаза. Ему захотелось унести с собой и этот камень и это чувство.
Он слышал, как воины выстраиваются, чтобы им удобнее было пустить в ход свои боевые дубинки. С пола поднималась пыль и он чувствовал ее вкус во рту. Ему вдруг страстно захотелось родных запахов, родного вкуса, звуков родного языка. И когда он в ожидании напрягся, его снова охватила ярость.
Он скорее угадал, чем услышал какое-то движение. Внезапно ему в лицо повеяло свежим воздухом. Что-то упало на спину и на плечи. От неожиданности он дернулся. Затем легкие руки обвили его голову, пряди волос скользнули по его щекам и гладкая кожа прижалась к его коже. Он услышал знакомый нежный голос.
— Если они убьют тебя, пусть убьют и меня.
Произнося эти слова, Покахонтас баюкала его голову в своих руках. Потом она прижалась лицом к его лицу. Они не слышали возбужденного гомона голосов, шагов бегущих воинов, не видели ужаса на лицах окружавших их людей. Не было ничего, кроме тепла их сливающихся дыханий и мягкого прикосновения ее грудей к его спине. Наконец она подняла голову и поглядела через плечо на изумленных и растерянных воинов, на отца, с мрачным лицом сидевшего на своем возвышении.
Великий король поднял руку, и воины отступили. Присутствующие молча смотрели, как любимая дочь короля поднимается с камней смерти. Покахонтас протянула правую руку, давая Смиту понять, что ему тоже следует встать, и они вдвоем подошли и остановились перед Паухэтаном. Странно, но его грозное лицо вдруг тронула улыбка легкого восхищения, хотя глаза оставались суровыми, даже безжалостными.
— Отец, — заговорила Покахонтас, — я умоляю тебя пощадить мою жизнь и жизнь капитана Смита. Этот человек не сделал нам ничего плохого, наоборот, от имени своего народа он принес нам добрую волю и желание торговать с нами.
В помещении стояла мертвая тишина. Через несколько секунд король спокойно сказал:
— Покахонтас, ты проявила смелость. Я оставлю капитана в живых. — Он повернулся к страже. — Отведите его в большой дом. Я распоряжусь о нем позже.
Большой дом стоял в глухом лесу в миле от Веровокомоко. Смит увидел сотни скальпов, которые аккуратными рядами были развешаны по стенам и образовывали своеобразный узор на коре. Никакого другого убранства не было, если не считать большой циновки, свисавшей с потолка и делившей дом на две комнаты. «Не очень-то обнадеживающее жилище, — подумал Смит, — но я жив. Может, удастся вернуться и в Джеймстаун». В доме никого больше не было, и звук царапавших по крыше веток отдавался глухим эхом. Он послушно сидел перед огнем, как приказали ему воины.
Благословенная Покахонтас! Он почувствовал, как в нем поднимается радость. Она и в самом деле друг, и даже больше, подумал он, и даже больше.
Он дремал, когда протяжный звук, самый скорбный из слышанных им, раздался из второй комнаты. Он вздрогнул и очнулся — в комнату, откинув циновку, входили две сотни мужчин, раскрашенных и одетых в черное и тихо причитавших. Возглавлял их сам великий король. Когда Смит попытался подняться на ноги, Паухэтан сделал ему знак остаться сидеть. Черные люди и черные скальпы на стенах действовали на Смита угнетающе.
Один из людей Паухэтана развернул небольшую циновку и положил ее перед Смитом. Король сел на нее и начал говорить.
— Я пришел вместе с моими жрецами и лучшими воинами. Жрецы против того, что я скажу, а воины согласны. Время покажет, что это правильный шаг. Моя дочь многое рассказала мне о тебе и твоих людях. Она говорила, что мы должны стать друзьями и торговать, и я согласен с ней. Через два солнца я намерен послать тебя назад в Джеймстаун, потому что мне хотелось бы получить несколько ваших больших ружей и точильный камень. В обмен я дам тебе земли Капаховосик и буду отныне считать тебя своим сыном по имени Нантакуонд.
Смит был ошеломлен. Неужели за столь короткое время между его избавлением и этой встречей Покахонтас сумела убедить отца? Другого объяснения не было, разве только Паухэтан, по своей прихоти, решил, что ему выгоднее приобрести желаемое, сделав Смита своим союзником. Умная стратегия. Смит тут же согласился на условия Паухэтана и на церемонию усыновления. Но он по-прежнему страшился могущественных жрецов и их козней в будущем.
— Покахонтас говорит, что люди с черными бородами — вы называете их испанцами, — преследовали ваши корабли до самых наших берегов.
Смит кивнул.
— Ты также сказал ей, что ты с твоими людьми уплывешь, как только ваш капитан вернется из вашей земли, лежащей за водами.
— Да, я так сказал ей. — Смит припомнил, что несколько месяцев назад, когда они встретились в первый раз, пытался разъяснить Покахонтас и ее братьям намерения англичан.
— Надеюсь, что это случится скоро. Мои жрецы нетерпеливы. После церемонии усыновления ты вернешься в Джеймстаун. Этой ночью мои люди принесут тебе поесть и дадут женщину согреть твою постель.
