Принципиальная общность (но не тождественность) эпического мира англосаксов в произведениях разных жанров поддерживается и рядом других элементов: двучленностью мира и последовательной противопоставленностью его отдельных элементов, исключительностью по своей значимости событий, происходящих в нем, и т. д. Но особенно существенным представляется понимание героики в различных жанрах эпических памятников, отражающее единство поэтического мировосприятия их создателей. Устойчивые, традиционные черты этой концепции, понимаемой прежде всего как максимально полное, завершенное — вплоть до физической гибели — исполнение долга, абсолютное проявление героической сущности персонажа сохраняются на всем многовековом протяжении существования эпической традиции. Неизменны такие черты героического, как его реализация в действии, масштабность (реальная или мнимая) конфликта, центральное место героя, вокруг образа которого строится повествование. Героический идеал не утрачивает своего основополагающего значения даже для создателей наиболее поздних памятников— исторических песен; в них, как и в элегиях, именно с ним соотносится, им поверяется все изображаемое.
Вместе с тем конкретное воплощение героического в памятниках разных жанров претерпевает немалые изменения. Происходят постепенная индивидуализация, приземление героики, обращение от абстрактных времен-
ных сюжетов к конкретно-историческим темам. Вместо судеб народов (пусть и состоящих подчас — в поэтическом изображении — из трех-четырех десятков человек), как в традиционном героическом эпосе, рассказчика начинает все в большей степени интересовать персональная судьба героя, и лишь его одного. В элегиях герой заслоняет собой весь мир, в религиозном эпосе конфликт ограничивается личной борьбой святого с дьяволом или полчищами язычников, и значение этого противоборства состоит не в его воздействии на судьбы христианского мира (обращение язычникев, укрепление христиан в вере предрешено и не может вызвать сомнения), а в его личной сопричастности извечному сражению между богом и сатаной и в индивидуальной победе святого, ведущей его к вечности. Лишь в малой степени соотносит поэт события исторических песен с ходом борьбы англичан со скандинавами. На первом плане — судьба героя, и лишь через ее призму видится ему все происходящее.
Эта общая тенденция к «приземленное™», конкретизации и индивидуализации повествования обусловила и другие изменения героического мира: его внешнего облика и предметных атрибутов, постепенное уменьшение количества оппозиций, членящих мир на два противоборствующих лагеря, вплоть до уничтожения внешних различий между воинами, верными Бюрхтноту и предавшими его. Теряют свою героическую условность пространство и время, так что в исторических песнях они максимально, насколько это возможно для художественного произведения, сближены с реальностью. Тем не менее все эти отличия представляются не более чем вариантами единого в своей сущности мира эпической поэзии англосаксов, мира героики и идеального общества, зиждущегося на неуклонном выполнении героического долга.
Заключение
Более ста лет продолжается изучение исторических основ эпических памятников: русских былин, юнацкого эпоса южных славян, французских «песен о деяниях», верхненемецких поэм о Дитрихе Бернском, германского сказания о нибелунгах, англосаксонского «Беовульфа». И хотя ныне историзм героического эпоса и, шире, фольклора сомнений не вызывает1, его формы и характер в различных фольклорных жанрах требуют дальнейших исследований. Методы старой исторической школы (и в отечественной, и в зарубежной науке), представители которой основную задачу видели в установлении конкретных исторических событий и лиц, запечатленных в отдельных эпических произведениях, уступили место более широкому пониманию фольклорного историзма как своеобразного отражения действительности. Причем способы отражения, степень охвата действительности, вычленение каких-то определенных ее сторон—все эти и многие другие особенности определяются жанровыми признаками произведения.
Героический эпос европейских народов воплотил историческое сознание его создателей, но лишь в редких случаях (как, например, в «Песни о моем Сиде», «Песни о Роланде», песнях Косовского цикла) можно установить исторические события, легшие в основу или послужившие импульсом для возникновения эпического памятника. Тем менее это возможно для архаических форм эпоса, формировавшихся в догосударственную или раннегосударственную эпоху, сюжеты которого внеисторичны по своей сути: борьба с чудовищами («Беовульф»), происхождение тех или иных культурных ценностей («Калевала») и т. д.2 Однако отсутствие «исторического ядра», т. е. события, которое стало бы основой для формирования сюжета, отнюдь не лишает эти произведения историзма. Их поэтический строй, образы, система ценностей, наконец, созданный в них мир являются поэтическим осмыслением и воплощением действительности3.
Многочисленны и разнообразны способы преломления истории в англосаксонском эпосе, о многих из них речь шла выше. Одним из них является уже само зарождение жанровой дифференциации англосаксонского эпоса, отражающей усложнение духовной жизни в раннефеодальных государствах Британии: героический эпос, ранее синкретически соединявший эстетические, этические, исторические и другие представления своих творцов, перестает удовлетворять разносторонние духовные запросы общества. Поэтому возникают драматические героические элегии, уводящие в сферу человеческих эмоций; поэмы на религиозные сюжеты, воплощающие христианский идеал героического; исторические песни, непосредственно ориентированные на изображение и запечатлейте исторических событий.
Другой способ, наиболее близкий современным историкам и потому наиболее изученный,— отражение в эпических памятниках конкретных реалий, которые могут быть локализованы во времени и пространстве4. Так, поражают своим сходством обряды погребений: выявленный археологами в Саттон-Ху и описанный в поэме «Беовульф». Частым упоминаниям в англосаксонских судебниках и грамотах о королевских земельных пожалованиях в поэме соответствует дар, полученный Беовульфом от Хигелака в знак признания его подвигов на датской земле: Хигелак дарит герою 7000 гайд земли5 и дом с престолом (bold ond brego-stol; Беовульф, 2194—2195).
Эти реалии далеко не всегда отражаются в эпических памятниках в столь прямой форме, как в приведенных примерах. Значительно чаще они поэтически осмыслены, преобразованы и вплетены в художественную ткань памятника. Вот лишь один из многих возможных примеров. В судебниках VII—VIII вв. красной нитью проходит тенденция к замене кровной мести системой вергельдов — компенсацией за различные преступления против свободного человека. Своеобразно преломление этого исторического процесса в поэме «Беовульф». В обществе героев безраздельно господствует принцип денежной компенсации: упоминается выкуп, который Хродгар заплатил за Эггтеова, отца Беовульфа; Хродгар вручает Беовульфу для передачи Хигелаку как верховному сюзерену (вот еще одна историческая реалия, отражающая отношения сюзеренитета) вергельд за убитого Гренделем воина-геата; упоминаются вергельды, выплаченные при примирении фризов и данов (в замке Финна), данов и хадобардов и т. д. Менее последовательно этот принцип осуществляется в отношениях членов героического общества с их врагами: в ходе борьбы геатов и шведов, о которой подробно рассказывается в нескольких отступлениях, убийство, как правило, карается убийством, денежная
компенсация выплачивается лишь при заключении мира. Мстителем при этом выступает сам герой, возглавляющий идеальное эпическое общество,— Беовульф, который посылает вслед шведу — убийце Хардреда, сына Хигелака, свою дружину (Беовульф, 2390—2395). В мире же противников героя продолжает царить кровная месть: Грендель не платит вергельдов за убитых данов, мать Гренделя мстит за смерть сына, убивая датского эрла, дракон в отместку за похищенную чашу сжигает своим дыханием селения геатов. Сказитель отказывает чудовищам в возможности приобщиться к новым социальным установлениям. Художественное переосмысление явлений, происходящих в обществе, ведет к полярному — в соответствии с дихотомической структурой героического мира — противопоставлению: одобренные и принятые в обществе элементы нового становятся неотъемлемой частью мира эпических героев — отжившее старое, приобретшее негативную оценку, остается принадлежностью мира чудовищ6.
Этот ряд параллелей можно увеличить во много раз: и «Беовульф», и элегии, и поэмы религиозного эпоса, и тем более исторические песни насыщены историческими и бытовыми приметами, которые делают героический мир эпоса узнаваемым для сказителя и слушателей. Но при всем их значении важнейшей формой отображения действительности, опосредованной художественным сознанием творца эпоса, является сам героический мир эпических памятников. Он строится по образу и подобию мира действительного, в нем как а капле воды отражается противоречивая жизнь общества, в котором складывается эпическое произведение.: «Эпос — это история в народной памяти и предвзятой; идеализации, но его предвзятость поэтическая...»7—^ писал сто лет назад выдающийся русский филолог-компаративист А. Н. Веселовский. .«Поэтическая идеализация», т.е. художественное обобщение, преображает действительность и творит новый, эпический мир по законам героического: мир условный, но насыщенный реальными приметами своего времени; возвышенный, но черпающий понимание возвышенного, отталкиваясь от будничного, повседневного; мир, своей героикой противостоящий обыденности жизни.
