Читаем без скачивания Спят усталые игрушки - Дарья Донцова

Бывшую судью положили на диван и укрыли зеленой суконной скатертью, такую стелят на стол в президиуме. Доктор внимательно осмотрел больную и растерянно сказал:

– Удивительное дело, она просто спит, причем больше всего ее состояние похоже на гипнотический транс. Такой прием используют психиатры и психотерапевты.

– Долго это продлится? – не утерпела я.

Врач пожал плечами:

– Не знаю, но опасности для жизни нет, оставьте ее просто лежать.

– Разбудить можете?

– Во-первых, не умею, а во-вторых, не хочу, – пояснил терапевт, захлопывая чемоданчик, – гипноз – дело тонкое, малоизученное. Мы не знаем, вдруг она лечится и ей дали установку на сон.

– Как это? – изумилась я. – Сейчас около нее никакого гипнотизера не было!

Врач вздохнул:

– Честно говоря, я не большой дока в данном вопросе, но, насколько наслышан, хороший специалист может дать вам любую установку на длительное время.

– То есть, допустим, в пятницу утром прикажет прыгнуть ровно через месяц из окна, и я послушаюсь?

– Такое навряд ли возможно, – рассмеялся доктор, – никто не станет советовать пациенту подобное, потом, гипнотизер тоже не всемогущ. Человека нельзя заставить сделать то, к чему он не расположен, – украсть, убить, покончить жизнь самоубийством. Все эти дурацкие кинофильмы, в которых герой в трансовом состоянии душит всех направо и налево, – полный бред. Если вы не расположены убивать, то в гипнозе скорей всего выроните нож или револьвер.

– А если расположена, только желание подавляется страхом перед наказанием?

Терапевт задумался.

– Повторяю, я не знаток подобных тонкостей. В России мало людей, профессионально владеющих гипнозом, многие экстрасенсы и целители в подавляющей массе мошенники. Вот позавчера вез в больницу умирать совсем молодую женщину. Рак груди, опухоль вскрылась, из раны гной течет, четвертая стадия, жуткие мучения. Спрашивается, почему раньше к онкологу не пришла? Рак груди вылечивается на ранних стадиях полностью, больные потом живут десятилетиями и умирают от старости. Что мешало обратиться в диспансер? А ее муж лечил, колдун, кстати, весьма известный. По телевизору часто мелькает и в газетах статьи печатает, всем исцеление гарантирует… Доверчивых людей губит, да и жену свою заодно на тот свет отправил… Так что лечиться следует у нормальных врачей. Иностранцы-то не дураки. Сначала в больницу лягут, таблетки пьют, уколы делают, операции. И только когда становится ясно, что традиционная медицина бессильна, кидаются к магам, шаманам и знахарям. А у нас наоборот. В результате болезнь запущена, последствия непредсказуемы.

– Неужели все мошенники?

– Не знаю, слышал, будто в МГУ на психологическом факультете работает некий Мельниченко, говорят, гений. Но дел с ним никаких не имел. А ваша преподавательница, наверное, ходит к психотерапевту, и ей предписан в это время сон. Оставьте женщину в покое.

Анна Перфильевна вдруг пошевелилась и улыбнулась.

– Видите, – обрадовался доктор, – полный порядок, скоро очнется.

Стекольный переулок в самом центре Москвы. Рядом шумит Тверская, блестят витринами дорогие магазины, а под аркой, откуда начинается нужная мне улица, тихо. Дома маленькие, три, четыре этажа, дворы грязные, возле переполненных отбросами мусорных бачков дерутся вороны, словно в двух шагах не Кремль, а Кольцевая дорога.

Переулок изгибался во все стороны. И дома стояли непонятно. По правую руку восьмой, девятый и четырнадцатый, слева – двенадцатый, тринадцатый, пятнадцатый. Десятый словно куда-то испарился. Раз двадцать проехав туда-сюда, я признала поражение и, отловив аборигена, задала вопрос:

– Дом номер десять где?

– На Предтеченском проезде, – спокойно ответила бабка.

– Мне по Стекольному нужен.

– Это он и будет, почтовый адрес один, а здание совсем в другом месте, все его ищут.

И впрямь, голубенький трехэтажный домик смотрел фасадом на Предтеченский проезд. Большая скрипучая дверь без кодового замка и домофона сделана из цельного куска дерева с огромной бронзовой ручкой – видно, не меняли со дня постройки здания. Впрочем, похоже, ремонт тоже никогда не делали. Веселенький снаружи, внутри домик выглядел ужасающе – ступеньки лестницы разбиты, перила кое-где вырваны, кафельная плитка стен и пола во многих местах отлетела.

На каждом этаже тут по одной квартире, третья оказалась на последнем.

Стену возле звонка украшали таблички: «Петровым один», «Костомаровым два», «Решетниковым три». Штук двенадцать фамилий, но Шабановой нет. Сколько же здесь проживает людей? И потом, хорошо Петровым, позвонили всего один раз – и все понятно, а вот Нестеровым с их одиннадцатью звонками неуютно приходится: все время звонки считают. Нет, люди нигде не равны, даже в коммуналке.

Не раздумывая долго, я нажала на пупочку три раза. Судя по табличке, откроют мне Решетниковы.

Загремели замки и цепочки, безразмерная створка распахнулась, и перед глазами предстал длинный и темный коридор. Стены увешаны велосипедами и корытами, по бокам какие-то сундуки, узлы и кучи газет. Бог мой, самая настоящая московская коммуналка.

Мое детство прошло в такой же на улице Кирова, ныне Мясницкой. Даже не помню, сколько у нас там было соседей – то ли пятнадцать, то ли двадцать. Перед туалетом висел список посещений. Наше с бабушкой приходилось на десять утра. Считалось, что вперед следует пропустить тех, кто торопится на работу и в школу. Но мы не слишком горевали. Под кроватью стоял предмет, который дедушка весело именовал «ночная ваза».

По коридору дети ездили на самокатах, в огромной сорокаметровой кухне играли в прятки. Там стоял изумительный буфет, оставшийся от прежнего владельца апартаментов, купца Рукавишникова. Сидя внутри, я наблюдала в слегка приоткрытую дверцу, как подруги ищут «противную Дашку».

А вот в ванную мы ходить боялись, мылись с неохотой. В огромной комнате возвышалась на толстых чугунных лапах невероятных размеров ванна, целый бассейн. Пятилетний Колька Макеев плавал в ней от крана до противоположного «берега» и чуть не утонул однажды, когда мать оставила его ненадолго одного. Еще там висела глубокая раковина с латунными кранами и грозно гудящая газовая колонка, а на уходящем ввысь зеркале чья-то детская ручка выцарапала «Анна, 1912 год». Я всегда задумывалась о том, что случилось с этой девочкой потом!

Но самое захватывающее началось, когда нас начали расселять. Распахнулись дверцы антресолей, а в коридоре впервые ввернули стоваттовые лампочки, чтобы лучше увидеть спрятанные давным-давно вещи.

Чего только не обнаружили жильцы – самовары, керосиновые лампы, медные тазы для варки варенья, чугунные ступки, сгнившие перины, надколотые тарелки, сундуки, набитые одеждой, и даже старинный велосипед. Он так и провисел под ни разу не ремонтирующимся потолком с 1917 года, и никто из нынешних обитателей не мог припомнить его хозяина.

Мне же повезло больше всех. В одном из гигантских коробов бабуля отыскала почти полное собрание детективных книг Ника Картера и Ната Пинкертона. Штук двести брошюрок, выпущенных до революции Сытиным. Первое время было непривычно читать текст с твердыми знаками и ятями, но потом глаза пригляделись. Долгие вечера провела я над книжками, трясясь от ужаса и восторга. Наверное, с тех времен и появилась моя страстная любовь к детективной литературе и расследованиям.

Честно говоря, я думала, что таких коммуналок уже нет, однако это совсем не так.

– Вы ко мне? – спросила открывшая дверь женщина.

В полумраке коридора лица не видно, слышен лишь голос.

– Ищу Раису Федоровну Шабанову, она проживала тут в начале восьмидесятых.

– Кто ей будете? – настороженно поинтересовалась собеседница, отступая вглубь.

Я двинулась за ней. Дверь захлопнулась. Коридор освещался теперь только экономной двадцатипятиваттной лампочкой, нос уловил знакомый с детства «букет»: на кухне варили щи, кипятили белье и жарили котлеты.

– Долго объяснять, – промямлила я, – мы старые подруги, вот решила разыскать.

– Пойдемте. – Женщина, шаркая тапками, направилась по коридору.

Натыкаясь на комоды, ведра и лыжи, я последовала за ней.

Комната, куда мы наконец попали, оказалась на удивление большой, чистой и светлой. Теплый весенний ветерок ласково шевелил белоснежные занавески. Оба окна распахнуты, воздух свежий. Стол накрыт скатертью, посередине ваза с искусственными цветами. Мебели, правда, многовато: две стенки, несколько диванов, кресла, пианино, холодильник, много стульев. Нет только никаких книг. Зато посуда просто валится с полок, и в каждом углу по свернутому ковру.

– Расселяют нас, – пояснила хозяйка, – уже и ордера дали, в Митино едем, в двухкомнатную. Дом какая-то фирма купила. Соседи ворчат: из центра на окраину, а я довольна – хоть на старости лет перестану в очереди в ванную стоять. Сама себе хозяйка – мойся, когда хочешь и сколько пожелаешь. Вот и мебель купили. – Она засмеялась, обнажив красивые крепкие зубы. Потом проговорила: – Подруга, говорите? Только не припомню никак, да и молоды вы слишком.