Я взялся за корзину «Перебор» с ужасом и трепетом. Я чувствовал то же, что чувствовали настоящие боксеры, когда наблюдали за моими поединками. Как можно так лажать в чем-то, что настолько просто? Я объявил конкурс на худшую историю, которую обещал напечатать в журнале. В ответ стали приходить письма с рассказами гораздо лучше тех, что заполняли корзину.
Один потенциальный обозреватель из Западной Австралии позвонил мне, чтобы поинтересоваться моим мнением о его напыщенной, сумбурной писанине, в которой он утверждал, что белые парни-гетеросексуалы часто теряют работу по вине всяких меньшинств. Я оглядел свой офис, в котором было полно белокожих мужчин-гетеросексуалистов, и спросил, действительно ли его так волновала эта проблема.
В первых номерах «Ральфа» было много рассуждений. Я искоренил их все. Больше в журнале не будет ничьих мнений – даже моего.
Я начал издавать «Ральф» в марте 1998 года. Мой первый номер получился невероятно большим, на сто шестьдесят две страницы, с Эммой Харрисон на обложке. Пришлось издавать журнал с прицелом на распродажи, потому что этот номер уже пропустил все мыслимые сроки. Мы постарались выпустить номер побольше, потому что знали, что одновременно с ним выйдет первый австралийский «Эф-эйч-эм». Раньше единственным нашим соперником был маленький, бедненький любительский «Макс». Теперь нам противостояло качественное, дорогое, умное и проверенное издание.
Мужские журналы стали очень популярны. Тод вернулся из Мельбурна, чтобы стать редактором «Менз хелс», очень успешного американского журнала, права на издание которого в Австралии купил племянник Руперта Мердока – Мэтт Хэндбери. Он начал на пару недель раньше меня, и нас обоих пригласили на телевизионное шоу с Керри-Энн Кеннерли. Также ожидали редактора «Эф-эйч-эм» Нейла Риджуэя. Я скорее согласился бы забить гвоздь в камень собственным глазным яблоком, скорее стал бы пить воду из унитаза, чем пошел бы на телевидение. Пришлось попросить редактора по моде из «Космополитен» одолжить мне пару модных вещиц, чтобы хоть внешне походить на редактора мужского журнала.
Он дал мне желтый пиджак и узкие черные брюки, которые я никогда не надел бы, собираясь выйти на люди. Но хуже всего было то, что за день до съемки парикмахер раскритиковал мою прическу за десять долларов и приказал сбрить волосы, поэтому я поехал в студию со стрижкой под номер два, как лысый шмель.
АПО в спешке организовало для меня краткий курс по теории общения со средствами массовой информации. Мне сказали, чтобы я не смотрел в камеру, сделал свою мимику более живой и активней размахивал руками. Я трепетал от ужаса. Учась в школе, я весь год боялся рождественской пьесы, надеясь, что она будет посвящена рождению Иисуса и еврейских детей привлекать не станут. Шоу, на которое меня пригласили, было утренником, транслировавшимся на всю страну, с забавными костюмами, но без сценария.
Нейл появился в студии со своим директором по маркетингу, что отражало различия в маркетинговой политике «Эф-эйч-эм» и «Ральфа». Симпатяга Риджуэй, который раньше был редактором «Трэкс», поначалу несколько сторонился нас с Тодом, стараясь сохранить профессиональную дистанцию. Гримеры десятого канала напудрили наши лица, и мы принялись шутить о зеленых стенах комнаты, в которой сидели. Перед самым выходом в эфир маркетинговый директор Риджуэя (привлекательная женщина) обняла его на счастье, Тод (привлекательный мужчина) и я тоже обнялись.
Керри-Энн Кеннерли оказалась дружелюбной, оптимистичной девушкой со ртом обычного размера. Она распределила нас по стульям, как призы, которые кому-то предстояло сбивать из водяного ружья. Я сказал, что нервничаю. Она ответила, что все будет в порядке. Когда включили камеры, Кеннерли неожиданно стала больше, громче и страшнее, а рот у нее сделался больше головы.
В руках у Керри-Энн был «Ральф» с Эммой Харрисон и ее невообразимым бюстом. На обложке было написано «Эмма-а-а-а-а-а-а!». Кеннерли повернулась ко мне и сказала: «Эмма-а-а-а-а-а-а!» – при этом ее рот заполнил собой всю студию, весь мир, в него поместилась бы даже грудь Эммы Харрисон. На секунду я подумал, что она готова меня укусить.
Она спросила меня, что значило слово «Эмма-а-а-а-а-а-а». Я промямлил, что, мне кажется, это слово необязательно произносить так громко, – на этом моя роль была сыграна. После съемок Нейл, Тодд и я пошли в «Глазго-Арме» и страшно напились.
«Эмма-а-а-а-а-а-а!» стала лучшим номером «Ральфа», по продажам практически догнавшим самый первый номер. Его хорошо раскупали, потому что он был толстым, качественно переплетенным журналом с известной грудастой блондинкой на обложке. В бесплатном приложении, прикрепленном к журнапу сзади, красовались «Двенадцать самых горячих красоток с телеэкрана». Дизайн стал более простым и стильным. Кроме того, в номере было мало рекламы, и ее место заняла интересная информация. К сожалению, на модных страницах вновь появился Барри Крокер, на сей раз в футбольной форме. Ни один парень никогда не спросил бы у копа, что ему почитать, так почему же наш редактор отдела моды считал, что кто-нибудь поинтересуется у Барри Крокера, что ему надеть?
На этом с Барри и нытьем о феминизме было покончено. Это решение было важно как с коммерческой, так и с моральной точки зрения. Я провел тысячи ночей в сотнях пабов. Я говорил обо всем, о чем могут разговаривать мужчины, и ни разу мы не обсуждали феминизм. Немногие читатели «Ральфа» хоть раз в жизни встречали убежденную феминистку. К 1998 году феминизм поскучнел, он превратился в любимое занятие матерей наших девушек, что-то вроде рукоделия или бриджа. Этого не хватало для сенсационной статьи, разве что у феминисток вдруг стали бы отрастать третьи груди либо они начали выходить замуж за хомячков или увлеклись метанием лилипуток-лесбиянок.
Журналы печатаются для людей, любящих жизнь, и выступают в роли их адвокатов. Они не высказываются против чего бы то ни было. Отныне голос «Ральфа» должен был звучать только оптимистично, так же как у «Пикчер». Особое внимание уделялось лучшим темам: подружкам, шаверме, купальникам, вечеринкам, пабам, спорту, боевикам, комедиям, роботам, пришельцам и сбриванию брови твоего приятеля, когда тот засыпает на диване. Если какие-то вещи – например, уборка – приходятся не по вкусу, о них просто надо забыть. Во всяком случае, именно так поступают все мужчины.
Я запретил употребление слов «шлюха», «потаскушка», «уродина», «девица». Все женщины должны были стать детками, а деткам с обложки следовало поклоняться, как богиням. Мне никогда не хотелось читать о мужских темах. Это просто мусор. Никому не интересно, как меняется роль мужчины в современном обществе. Нет никаких «новых людей», или «чувственных современных мужчин», или «метросексуалов». Молодые мужчины остаются такими же, какими они были всегда – запуганными героями, оборванными жеребцами, нервно самоуверенными, злобно дружественными. Все они хотят драться как Брюс Ли, трахаться как Томми Ли и знать все, даже не открывая книг. Я это очень хорошо понимаю, потому что сам так и не вырос.
