Разумеется, самым заметным и печальным событием этого десятилетия стала кончина миссис Максвелл. Ни время, ни труд не смогли излечить Лукрецию Борджиа от печали по безвременно ушедшей возлюбленной госпоже. Мистер Максвелл тоже не смог примириться с утратой жены. Он не пожелал жениться вторично, более того, отказывался даже глядеть на белых женщин, за что Лукреция Борджиа была ему бесконечно благодарна. Ведь это помогло ей усилить свою власть и превратиться, без ведома Максвелла, в фактическую хозяйку дома. Мало-помалу она присвоила себе все хозяйские функции, не встречая сопротивления со стороны хозяина, хотя он не переставал журить ее за любопытство. На самом деле он не возражал против ее узурпаторства, однако ему претила мысль о том, чтобы расписаться перед ней в своей неспособности сохранить за собой всю полноту власти.
Пятнадцатилетний Хаммонд выглядел вполне взрослым мужчиной. Он был способным учеником своего отца и всегда проявлял готовность постигать тонкости семейного ремесла – покупки и продажи чернокожих. В возрасте тринадцати лет его отправили учиться, но после первого же семестра он вернулся назад. Для этого он тайком покинул школу, занял на соседней плантации лошадь и заявился домой среди ночи. Он не проявил интереса к учебе, ограничившись азами чтения, письма и счета. Дальнейшее постижение наук показалось ему бессмысленным. Он полагал, что куда важнее научиться отличать выходца из племени ибо от круманти, фана от хауса. Разбираться в происхождении негра было насущно важным умением, в школе же этому не учили. Поэтому он и сбежал. Отец корил его за отказ впитывать знания, но в глубине души радовался и даже гордился сыном.
Отец и сын были неразлучны, хотя в последнее время Уоррен Максвелл страдал ревматизмом, что сильно сказывалось на его способности передвигаться. Он помногу дней оставался в четырех стенах из-за сильной боли в суставах и все больше перекладывал обязанности по управлению плантацией на Хаммонда. В пятнадцать лет Хаммонд превратился здесь в главное лицо и лишь следовал отцовским рекомендациям. В те дни, когда боли мешали Уоррену сдвинуться с места, он довольствовался сидением в гостиной у камина и хлопотами Лукреции Борджиа: громко протестуя против ухода за ним, он тем не менее с благодарностью его принимал. Однако, даже не покидая дома, он всегда знал, чем занят сын, и с нетерпением дожидался его появления и подробного отчета о проделанном.
Для Лукреции Борджиа Хаммонд был роднее, чем ее собственные сыновья-близнецы. Он отличался от них цветом кожи, однако она дарила ему всю свою материнскую любовь, на которую он благодарно откликался.
Еще при жизни миссис Максвелл была слишком немощна, чтобы воспрепятствовать растущей власти Лукреции Борджиа в Большом доме. Конечно, Хаммонд подчинялся отцу, однако все чаще у истоков отцовских распоряжений стояла все та же Лукреция Борджиа. Она умела заронить в его голову нужную ей мысль, но действовала так умело, что он не сомневался, что сам все придумал. Он часто напускался на нее за то, что она сует нос не в свое дело, однако все внимательнее внимал ее советам. Это способствовало росту ее власти. Она держала руку на пульсе плантации, ей было известно все, что там творилось, вплоть до мелочей. В этом ей помогало также и то, что она не пропускала мимо ушей ни одного слуха, ни одной сплетни, которые циркулировали постоянно среди рабов, и зачастую узнавала о происшествиях раньше обоих хозяев. Она не только полностью освоилась на плантации, выращивавшей вместо хлопка негров, но и что было сил трудилась ради ее процветания.
За десять лет она трижды беременела – всегда от Мема. В этом, в частности, она усматривала причину своей усталости от этого мужчины. Первые двое ее детей, прижитых от него, были девочками, и она не особенно горевала, когда Максвелл разлучил ее с ними. Однако последняя беременность закончилась появлением на свет сыновей-близнецов; впервые в жизни она умоляла хозяина, чтобы он не отнимал у нее детей. Ему они так понравились – ибо были забавнейшей диковиной: настолько походили один на другого, что не различить, – вот он и пообещал ей, что она будет растить их сама, впоследствии же их не станут продавать, а сделают из них домашних слуг.
Чаша везения Лукреции Борджиа наполнилась до краев. Наконец-то у нее появилась собственность, да еще какая – дети! Она не возражала против решения хозяина наречь ее сыновей Альфой и Омегой, хотя понятия не имела, что означают эти имена. В дальнейшем имена подверглись сокращению: мальчишки стали Альфом и Мегом. Теперь им было уже по пять лет, и хотя им вроде бы полагалось не высовывать носа из кухни, Максвелл был настолько покорен ими, что, сидя дома, всегда просил Лукрецию Борджиа привести их в гостиную, чтобы он мог с ними поиграть. Дети ползали по нему голышом, доставляя ему такое же удовольствие, какое доставляли бы шаловливые щенята.
У мальчиков не было ни малейшего физического изъяна, и они обещали вырасти в настоящих красавцев с прекрасным телосложением. В те редкие моменты, когда ему удавалось их различить – с этой целью Лукреция Борджиа повязывала им на головы цветные ленточки: Альфу красную, Мегу голубую, однако даже это не всегда помогало, так как шалуны норовили обменяться лентами и откликались на любое из имен, – Максвелл отдавал некоторое предпочтение Альфу. Вреда от этого не было, так как Хаммонд благоволил к Мегу, который ходил за ним по пятам и проявлял беззаветную преданность молодому хозяину. Несмотря на нежный возраст, этот негритенок умел добиваться своего: достаточно ему было произнести свое «масса Хаммонд, сэр» – и он получал ломоть хлеба с патокой или леденец, если таковой оказывался у Хаммонда под рукой.
Лукреция Борджиа помыкала своими близнецами с такой же безоговорочной властностью, как и остальным населением плантации. Утро начиналось для них с хорошей взбучки: они должны были на весь день запомнить, что в случае любого проступка их снова взгреют, причем не в пример сильнее. Утренние наказания неизменно сопровождались детскими воплями, при которых старший и младший Максвеллы смотрели в гостиной на часы и кивали друг другу. Завтрак традиционно подавался спустя пять минут. Приглашать отца и сына на завтрак не было в связи с этим особой нужды: шум, поднимаемый Лукрецией Борджиа и ее потомством, заменял самый звучный гонг.
Мем сперва задрал нос, гордясь тем, что родил близнецов, однако почти не принимал участия в их воспитании, хотя и проводил с ними вместе почти целый день. В этом он не нарушал традицию, установившуюся у всех папаш на плантации: они рвались произвести посев, но отказывались культивировать всходы. Если бы не здоровенный максвелловский гроссбух, в котором он записывал всех новорожденных Фалконхерста и их родословную, вряд ли кто-либо из малышни, гонявшей по плантации в чем мать родила почти без присмотра, смог бы указать на свою мать, тем более на отца. На других плантациях, где дети жили при своих матерях, они тоже зачастую не знали отцов.
