Несколько иное представление о Мандте сложилось у фрейлины императрицы, баронессы М.П. Фредерикс: «Мандт был действительно нечто необыкновенное. Ума был редкого, выдающегося, что и привлекало к нему Николая Павловича. Но хитрость его была тоже выходящей из ряду вон, и умение её скрывать было тоже необыкновенное. Он был один из тех людей, которых или ненавидели или обожали. Он вторгался положительно в людей и делал из них своих поклонников и поклонниц — особенно из тех, которые могли приносить ему личную пользу — свои инструменты для разных интриг».
Ещё более интригующим выглядит её описание внешности Мандта: «Наружность Мандт имел совершенно мефистофельскую; голова его была маленькая, продолговатая, змеевидная, огромный орлиный нос и проницательный взгляд исподлобья, смех его был неприятный. При всём при этом он хромал, ну, ни дать ни взять — Мефистофель, да и только. Для меня эта личность имела всегда что-то отталкивающее, я просто-напросто боялась его. Но во мне это возбуждало тяжёлое чувство… В настоящее время ему бы приписали силу внушения, но тогда об этой силе ещё не было и речи. Припоминая внушительный взгляд Мандта и своеобразное ударение пальцем по столу, когда он хотел что-нибудь доказать, смотря несколько секунд упорно вам в глаза, то невольно приходишь к мысли, что действительно Мандт обладал громадною силой внушения, притом он был и магнетизёр. Странная, загадочная личность был этот человек».
Оставляя в стороне описание характерологических черт Мандта, остановимся на его врачебных способностях. При этом следует иметь в виду, что в начале XIX в. после применения ряда неудачных и задерживающих развитие медицины методов диагностики и спекулятивных обобщений о сущности заболеваний (ятрохимия, ятрофизика, витализм и др.) клиническая медицина приобрела наконец твёрдую почву для своего расцвета — возникло клинико-анатомическое направление, опирающееся на сугубо клинические методы изучения больного: выстукивание, выслушивание, прощупывание. В результате были описаны новые болезни и синдромы, множество признаков патологических состояний (симптомов), в связи с чем распознавание таких болезней, как пневмония, пороки сердца, острый аппендицит, тиф, перитонит, жёлчно- и почечно-каменная болезнь и др., не представляло, в общем, уже больших затруднений для врачей. Однако введение этих, во многом субъективных методов непосредственного обследования больных не сопровождалось применением объективных методов точных наук (например, термометрированием).
При этом, если врачебное наблюдение и диагностические методы позволяли более или менее успешно различать отдельные заболевания, то лечение больных из-за отсутствия соответствующей теоретической базы сводилось только к воздействию на симптомы заболевания или же к применению традиционных средств, основанных на догматической приверженности теории так называемой гуморальной патологии и доктрине «несварения соков», то есть различных способов удаления «болезненной материи» — кровопускания, рвотные, слабительные, отхаркивающие, потогонные и т.п. Широкое распространение получила практика парижского врача Бруссе, который, считая фокусом развития всех болезней пищеварительный тракт, призывал применять кровопускания, пиявки, банки (преимущественно в области желудка и кишок). Лечение должны были дополнять лёгкая диета, мочегонные, рвотные и т.п. Эта доведённая до крайности система, получившая название «бруссеизма», стала модной среди врачей того времени.
Английский врач-хирург А.Б. Гранвилл в своих заметках о русской медицине 20–30 гг. XIX в. (на русском языке они были опубликованы в 1832 г. под названием «О состоянии медицины в Санкт-Петербурге») отмечал, что многие русские врачи «неохотно восприняли учение о воспалении Бруссе, что было причиной ограниченного использования кровопусканий как лечебного метода». По его мнению, русские врачи с большим скепсисом относились к системе Бруссе, но увлекались назначением лекарственных смесей, что получило своё отражение в «предлинных» рецептах.
Реакцией на явное несоответствие возросших диагностических возможностей и остававшихся на уровне Средневековья методов лечения было возникновение спекулятивных построений в виде, например, так называемого месмеризма и гомеопатии С. Ганемана. Гомеопатия, возникшая в эпоху начального развития научной медицины, несмотря на свой эмпирический, экспериментально не обоснованный характер, привлекла к себе внимание и стала модным в Европе способом лечения, поскольку являлась в определённой мере прогрессивным направлением, избавляющим больных от страданий, связанных с принятыми тогда опасными методами лечения. Разочарование и скептицизм в области терапии получили выражение в т.н. терапевтическом нигилизме, наиболее распространённом среди представителей новой венской школы, выступавших против большого количества лекарств, применения кровопусканий и призывавших к выжидательному образу действия у постели больного.
Нужно сказать, что кризисы в медицине случаются нередко. Достаточно вспомнить кризис медицины 30-х гг. XX в. возникший из-за несоответствия анализа и синтеза общей теории медицины, сравнительно недавний кризис дегуманизации медицины, вызванный издержками процесса технизации, нынешний кризис в социальной медицине.
Если учесть вышеизложенное, то становится очевидным, что в деятельности Мандта как врача было больше плюсов, чем минусов. Действительно, он владел всеми имевшимися тогда в распоряжении врачей методами непосредственного исследования больных, причём достиг в этом деле значительного совершенства и даже разработал свой собственный оригинальный метод поверхностной пальпации печени и толстых кишок. Кстати говоря, метод глубокой пальпации органов брюшной полости был описан В.П. Образцовым в 1887 г.
Конечно, Мандт не применял химических и микроскопических методов исследования, как и других методов, основанных на данных точных наук, но для их внедрения требовался гений, например, С.П. Боткина, а Мандт, увы, гением не был. Но освоенные им новые методы обследования больных в сочетании с большим опытом и глубокой интуицией позволяли ему создавать «картину болезни», то есть ставить диагноз, хотя и основанный подчас на ложных посылках.
Мандт был истинным представителем клинической медицины, то есть направления, предложенного Г. Бургавом и заключающегося в наблюдении больных у их постелей. Таким образом, он внёс свой вклад в развитие русской терапевтической школы, всегда отличавшейся в этом отношении от западноевропейской схоластической медицины.
В. Верекундов пишет, что Мандт «в течение пятнадцати лет не изменял своим взглядам на сущность болезней», однако при этом он неоднократно «самым неожиданным образом изменял свою терапию». Согласимся, что одно невозможно без другого. Как раз поиск новых способов лечения взамен скомпрометировавших себя старых был признаком того, что Мандт искал новые пути в объяснении сущности болезней. И не его вина, а беда всей медицины того времени, что ещё не было проторённой дороги не только к клинико-функциональной, но даже и к органолокалистической теории болезни, выведшей в конце концов клиническую медицину на дорогу этиотропного и патогенетического лечения.
Мы уже говорили, что Мандт был также прекрасным педагогом. Правда, профессора-терапевты Военно-медицинской академии им. С.М. Кирова В.А. Бейер, Н.С. Молчанов и А.С. Мищенко, выражая, очевидно, своё неприятие склонности Мандта к гомеопатии, придерживаются прямо противоположного мнения. Они утверждают, что «Мандт был совершенно не подготовлен к педагогической деятельности, он был далёк от новых по тому времени методов диагностики и терапии, эмпирически применял сомнительные в смысле возможной эффективности средства». И далее: «Тотчас после смерти Николая I Мандт вынужден был уехать в Германию, оставшись совершенно чуждым стране, где он провёл около 20 лет, восстановив против себя общественное мнение, приписавшее системе его лечения даже смерть императора». Действительно, пока Мандт являлся лейб-медиком императора, его теория считалась общепризнанной и не подлежала критике. Но после смерти Николая I она была немедленно развенчана. Для оценки лечения по «атомистической методе» в 1856 г. по повелению Александра II была учреждена специальная комиссия, в которую вошли профессора Здекауэр и Экк. Решение комиссии похоронило мандтовскую «методу». И это была не последняя попытка в истории отечественной медицины разделаться с гомеопатией.
Медицина — это не только наука, но и искусство. Поэтому каждый более или менее выдающийся врач ещё и хороший актёр. Надо полагать, что Мандт не являлся исключением в этом отношении, обладая искусством импровизации и будучи неплохим психологом.
Известно, что одной из самых важных и в то же время самых трудных областей внутренней медицины является прогноз заболеваний. При этом первым и наиважнейшим вопросом, интересующим как врача, так и больного, является вопрос об исходе заболевания, то есть смертельно оно или нет.
