Едва ли будет преувеличением утверждать, что две наиболее влиятельные школы изучения эпоса, мифологическая и историческая (оба эти направления в тех или иных своих тенденциях наличествуют в работах о былинах и поныне) в значительной мере игнорировали собственную суть русского эпоса: мифологическую школу более всего интересовала, так сказать, его предыстория - те образы и сюжеты, которые уходят корнями в наиболее архаическое, догосударственное сознание народа,- а историческую школу, напротив, то, что можно назвать постисторией эпоса - вовлечение в него (нередко, между прочим, мнимое)41 событий, имен, названий, которые отражены также и в летописях, и в других позднейших (в сравнении с эпосом) источниках.
Историческую школу, начавшую свое развитие в 1860-х годах и занявшую господствующее положение в "былиноведении" в 1890-е годы, многократно подвергали критике за то, что она с помощью всякого рода произвольных толкований и натяжек пытается связать те или иные былины с известными из других словесных памятников событиями и лицами различных эпох. В данном случае важно подчеркнуть, что, обращаясь к сведениям из летописей и иных источников XI и последующих столетий, представители исторической школы волей-неволей перемещали былины в более поздние времена - в период борьбы с половцами (последняя треть XI века - начало XIII века), или монголами (XIII-XV вв.), или даже во времена Ивана Грозного и Смутного времени.
Правда, один из последних крупных представителей этой школы (которая, кстати сказать, в 1930-х годах подверглась идеологическому разгрому за "теорию аристократического происхождения" былин), ученик В. Ф. Миллера - Б. М. Соколов в конце жизни решительно высказал следующее убеждение: "... как ни велики отголоски42 в дошедших до нас воинских былинах боевых событий XII-XIII вв. из эпохи татарской и половецкой, все же основное сложение былин и образование эпического цикла вокруг г. Киева и кн. Владимира нужно отнести по всей справедливости к еще более ранней эпохе и связать с деятельностью великого князя Владимира Святославича, его ближайших предков и непосредственных потомков"43.
Однако, несмотря на высокий авторитет этого ученого (как и его брата и единомышленника Ю. М. Соколова), некоторые позднейшие исследователи исторической школы, выступившие в 1950-1980-х годах, продолжали прочно связывать эпос с событиями конца XI века (прежде всего - борьбой с половцами) и дальнейших столетий и тем самым так или иначе относить их рождение к более поздней, нежели в действительности, эпохе.
Собственно "историческая" ценность эпоса состоит прежде всего в том, что он непосредственно запечатлел реальность IX-Х веков, между тем как летопись начала создаваться едва ли ранее середины XI века. Но вместо того чтобы опереться на этот древнейший "источник", его как бы заставляют "дублировать" летопись...
Итак, высказано несколько соображений, которые побуждают или даже заставляют относить рождение русского героического эпоса к IX-Х векам (истинно "героический" характер именно этого времени; явное принципиальное отличие искусства песнотворца XI века Бояна от былин как более ранней стадии словесности; вооружение богатырей, совпадающее с тем самым вооружением, которое известно по наиболее древним летописным сведениям и археологическим исследованиям материальной культуры, существовавшей ранее XI века).
Теперь необходимо напомнить уже приведенные (в другой связи) уверенные, опирающиеся на убеждения ряда предшественников слова Б. Н. Путилова о том, что "северные сказители не внесли ничего нового в состав русского эпоса... северорусская былина не является чем-то... новым, иным" это та же "древнерусская былина". И теперь мы обратимся к истории "сохранения" эпоса - от Х до XX века.
В изучении этой проблемы в последнее время были сделаны настоящие открытия, которые, помимо прочего, связаны и с обоснованием верной "датировки" сложения русского эпоса. Особенно важно, что дело идет не о собственно литературоведческих и фольклористических, но историографических, а также этнографических открытиях, выяснивших ту конкретную реальность жизни Руси, в которой совершалась судьба русского эпоса.
Это, во-первых, исследование С. И. Дмитриевой "Географическое распространение русских былин" (1975), которое исходит из того бесспорного факта, что основной массив былинного эпоса сохранился в одном определенном регионе русского Севера, так называемого Поморья (термин известен с XIV века),- от Онежского озера и Белого моря до Печоры. Конечно, сам по себе этот факт был общеизвестен давно, но С. И. Дмитриева, основываясь на нем, сумела достоверно доказать, что эпос имеет, во-первых, древнейшее (не позже XI века) происхождение и, во-вторых, что само его широкое бытование на всей или по крайней мере основной территории Руси завершилось весьма рано и сохранилось по-настоящему только в Поморье.
С. И. Дмитриева пишет, что "сопоставление былинного ареала с показаниями письменных источников, антропологических, этнографических и диалектологических данных позволяет утверждать, что распространение былин на русском Севере можно связывать только с новгородскими (это не вполне верно, о чем будет сказано ниже.- В. К.) переселенцами. В областях, заселенных из Ростово-Суздальской земли, былинная традиция отсутствует... что... в свою очередь позволяет сделать вывод, что населению Ростово-Суздальской земли, во всяком случае ко времени усиленного переселения оттуда (XIV-XV вв.), былевой эпос не был известен"44.
Вывод этот многосторонне аргументирован в исследовании С. И. Дмитриевой; в частности, она показывает, что если даже селение выходцев с юга расположено в ближайшем соседстве с селением выходцев с запада, "новгородцев", в первом былин нет, их не принесли с собой и даже не усвоили от соседей. Характерна, например, ссылка С. И. Дмитриевой на статью знаменитого собирателя былин А. В. Маркова, который установил, что "былины поют на Терском берегу (одна из местностей Поморья.- В. К.) везде, кроме с. Поноя". "Это мне показалось загадочным,- пишет он,- но потом дело случайно разъяснилось... крестьянин мне сообщил, что предки русского населения Поноя переселились из "Москвы", то есть из центральной России. Московские выходцы... даже не научились старинам" (с. 49).
