Через три дня после приезда доктора Гримсби молитвы Беллы оказались услышанными и жар у Джеймса спал. Слава Богу, он будет жить! Впервые за последнее время она вздохнула с облегчением. Прошла неделя, и к Джеймсу вернулись аппетит, цвет лица, а вслед за ним — надменность, гордыня и дурное настроение из-за слишком долгого пребывания в постели.
Белла открыла дверь его спальни и обнаружила Джеймса отчаянно старающимся сбросить одеяла и встать. Коутс прилагал ничуть не меньше стараний, чтобы помешать ему совершить это безрассудство.
— Я хочу встать! — негодовал Джеймс. — Мне надоела эта чертова постель!
— Но приказ доктора Гримсби, ваша светлость!
— Скажи ему, пусть проваливает к дьяволу! Я чувствую себя лучше и могу встать!
Коутс поднял на нее взгляд, полный отчаяния и мольбы.
— Миссис Синклер, быть может, вам удастся вразумить герцога.
Белла молча кивнула. За время болезни Джеймса они привыкли друг к другу и почувствовали взаимную симпатию. Доктор Гримсби каждый день навещал пациента, но основная тяжесть ухода за больным легла на плечи Беллы и Коутса. Оба очень хотели, чтобы Джеймс поправился, но их мотивы были разными.
Коутс был преданным слугой, он заботился о хозяине и желал ему только хорошего. А Белла чувствовала свою вину и ответственность за страдания герцога. Но сама себе она могла признаться, что привязалась к Джеймсу и, похоже, полюбила его, искренне полюбила.
— Прячешься за женскими юбками, да, Коутс? — проворчал Джеймс.
— Дай мне банку с мазью — сделаю перевязку, — вздохнула Белла.
На озабоченной физиономии Коутса проступило настолько явное облегчение, что Белла едва сдержала смех.
— Вы ангел в человеческом облике, миссис Синклер, — с чувством заявил слуга и устремился вон из комнаты, на ходу вручив ей лекарство.
— Коутс знает, что тебе будет легче легкого убедить меня остаться в постели, — сказал Джеймс с усмешкой.
Белла сильнее сжала банку.
— Я вижу, вам действительно лучше. Позвольте мне заменить вашего слугу и сделать перевязку.
— Рана совершенно зажила.
— Возможно, но в данный момент я боюсь доктора Гримсби больше, чем вас.
Герцог ухмыльнулся:
— Никто не сможет меня упрекнуть в том, что я отказал даме.
Она поставила банку рядом с кроватью и придвинула стул. Обаяние герцога вернулось вместе со здоровьем, и Белла чувствовала, что теперь оно действует на нее куда сильнее. Больной сцепил руки над головой и откинулся на подушки.
На нем была свободная белая рубашка и бриджи, и Белла мысленно поблагодарила Коутса за то, что предусмотрительно одел хозяина. Теперь, когда он больше не страдал от лихорадки и быстро шел на поправку, она понимала, что не должна оставаться с ним наедине, тем более в спальне. Мечущийся в жару, стоящий на краю могилы герцог — это одно, а здоровый и красивый Джеймс Девлин — совершенно другое.
Однако почему-то она чувствовала нечто сродни разочарованию, понимая, что больше не будет за ним ухаживать.
Белла подняла его рубашку, и у нее участился пульс. За время болезни он сильно исхудал, и теперь у него можно было пересчитать все ребра. Ей много раз приходилось видеть его обнаженный торс во время болезни, но ни разу она не ощутила ничего, кроме искреннего сострадания. Теперь он поправился, и к ней вернулись другие чувства.
— Белла…
При звуке его голоса она вздрогнула.
— Да?
Она заметила напряжение в глазах герцога, но затем он, очевидно, передумал и перевел взгляд на банку с мазью, стоящую возле кровати.
— Ты лучше поскорее заканчивай с этим, — хрипло сказал он.
— Конечно.
Она осторожно сняла бинты. Рана больше не была воспаленной. Остался лишь немного припухший шрам, после того как доктор Гримсби снял швы.
— Видишь? Все зажило, — проворчал пациент.
— Да. Это замечательно. Доктор Гримсби был совершенно прав, вскрыв рану.
— Я смутно помню, как ты прочитала мне письмо, которым вызвала его в Уиндмур. Но когда пришел в себя и увидел, как он навис надо мной с ножом, а потом всадил мне его в бок, то подумал, что это мясник.
— Оказалось, что мясник — доктор Мадлтон.
На лице герцога отразилась ярость.
— Ты права. До гробовой доски не забуду его мерзких пиявок.
Белла взяла банку и обмакнула в мазь чистую салфетку. Джеймс молча наблюдал, как она обрабатывает рану. Ее руки были бесконечно нежными. Пышные волосы источали слабый запах лаванды. Она работала быстро и ловко — научилась, ухаживая за ним.
Рану обожгло болью, и Джеймс со свистом втянул воздух.
— Мне очень жаль, если вам больно, — прошептала она.
— Я согласен терпеть все, что угодно, кроме лихорадки.
Белла подняла глаза. «Зеленоглазая колдунья!» Джеймс в тысячный раз задал себе вопрос, почему она осталась с ним. Большую часть времени он провел в бреду и не всегда мог различить грань между видениями и реальностью, но в одном был уверен — в постоянном присутствии Беллы. Она ничего ему не должна, меньше всего он мог рассчитывать на ее преданность, и все же она всегда была рядом.
Джеймс хотел ее. И это желание не имело ничего общего с первоначальным планом ее совращения с целью подчинить своей воле. Теперь желание было яростным, всепоглощающим, затрагивающим все его существо. Вероятно, надо оказаться на волосок от смерти, чтобы начать больше ценить жизнь. И эту женщину.
— Теперь я должна наложить повязку, — сказала она.
Для выполнения этой задачи ему необходимо было придвинуться ближе. Белла прикусила губу, стараясь быстро и аккуратно обернуть чистый бинт вокруг его торса. У Джеймса вскипела кровь, и напряглись мышцы. Он весь оказался во власти первобытного неукротимого желания. Он представил себе ее губы, касающиеся его рта, волосы, щекочущие грудь, руки, ласкающие его каменно-твердое мужское естество.
Белла вздрогнула.
— Я делаю вам больно?
«Да, я изнемогаю от желания».
— Нет. Делай то, что надо.
Его голос прозвучал грубо.
Он принялся медленно и глубоко дышать, стараясь усилием воли расслабиться, но преуспел лишь в одном — вдохнул аромат ее волос и едва не потерял голову. Черт, раньше он умел держать себя в узде. Сейчас не время. Поступками мужчины должна управлять голова, а не мужское достоинство. Тем более когда впереди так много нерешенных вопросов.
— Коутс сказал, что преступника так и не нашли, — проговорил Джеймс.
— Конокрада? — переспросила Белла чуть энергичнее, чем следовало.
— Это был кто-то, кого ты знаешь, Белла?
Она опустилась на стул, словно неожиданно лишилась сил.
