Трудности исчезли так же быстро, как золото.
– Я лично за всем прослежу, – пообещал отец Филипп. – А скромное пожертвование монастырю позволит организовать превосходный реквием на шесть голосов. Это чудесные мальчики. Их голоса разобьют даже каменное сердце.
Тангейзер не сомневался в этом, но его сердце уже было разбито.
– Искренний человек скорбит без свидетелей.
– Как пожелаете.
Внезапно иоаннит подумал о том, что Карла любила музыку.
– Нет, возможно, пение все-таки понадобится, – передумал он. – Подробности обсудим, когда я вернусь.
– Где мои слуги могут найти вашу достопочтимую супругу?
– В спальне на втором этаже особняка д’Обре.
Ла Фосс покраснел еще больше и оперся рукой о стол:
– Ваша жена была гостьей мадам д’Обре?
Эта новость заставила священника глубоко задуматься. Матиас не мог прочесть его мыслей, но священнослужители привыкли скрывать от окружающих, о чем они думают. Отец Филипп убрал руку со стола.
– Могу я спросить, как ваша жена оказалась там? – спросил он.
– Карла была приглашена на королевскую свадьбу самой королевой-матерью. Она остановилась у мадам д’Обре, которая тоже получила приглашение.
– Это трагедия. Трагедия. Пожалуйста, примите мои глубочайшие соболезнования.
– Карла завернута в мешковину, в спальне на втором этаже. Ваши слуги найдут и другие тела, но это уже не моя забота. И не ваша, разве что из чистого милосердия.
– Другие?
– Мадам д’Обре висит в окне второго этажа. Ее дети и слуги внутри. И телохранитель Карлы, но его останками я займусь сам, позже. Карла завернута в мешковину.
Услышав эти ужасные подробности, Ла Фосс в отчаянии прижал ладонь ко лбу.
– Вы слушаете, святой отец? – вновь привлек его внимание госпитальер.
– Да. Порошу меня извинить. Я знал Симону д’Обре. Какой ужас! Такая прекрасная, добрая женщина… И ее дети тоже? Боже милосердный! Когда это случилось?
– Полагаю, часа два назад. Меня задержали события в Лувре.
– В Лувре? – Священник явно решил, что перед ним влиятельный человек. Это заставило его взять себя в руки. – Действительно, заговор протестантов, попытка убить короля…
– Не было никакого заговора и никакой попытки.
– Но они уже пытались раньше…
– Сегодня мы устроили заговор против них.
Отец Филипп еще раз окинул взглядом почерневшие пятна на груди Тангейзера и кивнул. Руки его непроизвольно дергались. Он выдавил из себя елейную улыбку, сменившуюся притворной скорбью:
– Какую ужасную потерю вы понесли на службе у Бога и короны…
Матиас скрипнул зубами. Ему хотелось проткнуть этого человека мечом.
– Я не служу ни Богу, ни короне, – сказал он. – Я вообще никому не служу.
– Понятно. – Ла Фосс принялся рассматривать свои пальцы, боясь раскрыть рот.
– Я даже не служу какой-либо цели, – добавил иоаннит.
Он закрыл лицо ладонью и сжал пальцами виски.
В груди саднило. Рыцарь едва помнил, зачем пришел сюда, зачем разговаривает с этим подхалимом в черной сутане. Ярость была оболочкой, скрывавшей чувства, прятать которые он не умел. Его разум ступил на тропу войны. Хотя у войны есть хотя бы иллюзия упорядоченности, цели, желательных и нежелательных результатов, а в голове Матиаса ничего такого не было. Он не знал, куда его приведет следующий шаг, – более того, не знал даже, каким этот шаг будет. Сонм мыслей скопился у границ образовавшейся внутри пустоты, и Тангейзер сдерживал их, потому что любая, вырвавшись наружу, могла лишить его мужества.
– Неужели ребенок обречен попасть в чистилище? – спросил он тихо.
Этот вопрос прозвучал неожиданно даже для самого госпитальера – он не помнил, чтобы обдумывал эту мысль.
– Я знаю, что церковь не проявляет жалости к младенцам, умершим некрещеными, – продолжил он, все больше закипая от гнева. – По этой причине я сам крестил нашего первого ребенка – он умер почти сразу… Но этого убили еще до появления на свет, и он не успел совершить преступления, которое – тут я согласен с матерью церковью – является самым тяжким из всех. А если наш ребенок не запятнан первородным грехом, почему он или она должен отправляться в ад?!
Ему хотелось схватить Ла Фосса за горло и придушить.
– Вы отправили бы такую душу в ад? – потребовал у него ответа Матиас.
– Нет, нет! Никогда. Конечно, нет. Пожалуйста, шевалье, не трогайте меня! – испугался святой отец.
Страх священнослужителя можно было понять. Перед ним исходил яростью могучий незнакомец, обвешанный оружием, в окровавленной одежде. Ради того, чтобы вернуть Карлу – и даже просто чтобы не опоздать и умереть вместе с Алтаном Савасом, защищая ее, – Тангейзер принес бы в жертву все население Парижа. Супруга прокляла бы его за такой поступок, даже за одну мысль об этом. Он это знал. Но все равно взял бы в руки топор и тащил бы людей на плаху, одного за другим, лишь бы еще раз увидеть ее улыбку.
Ему едва удалось взять себя в руки.
– Простите, святой отец, – пробормотал он. – Благодарю вас, что берете на себя заботу об останках Карлы. До свидания.
После этого рыцарь отвернулся. Он чувствовал себя обязанным привести хоть какую-то причину, почему теперь ему нужно уйти.
– Я вернусь позже. Мне нужно забрать свои пистолеты, – сказал он в конце концов.
В этом, по крайней мере, был практический смысл. Он шагнул к двери.
– Брат Матиас, подождите.
Тангейзер почувствовал руку Ла Фосса на своем локте и оглянулся.
Тот факт, что нежданный гость собрался уходить, подбодрил священника. Он больше не боялся.
– Исповедуйтесь – я выслушаю вашу исповедь, – предложил он. – Она облегчит ваш тяжкий груз. Потом можете принять Святое Причастие. Пусть тело Христово исцелит ваши раны.
– Святой отец, прошло меньше суток с тех пор, как я вошел в этот город, но я уже убил шестерых, причем, откровенно говоря, без всякой необходимости. Я дал совет одному из приближенных короля, приведя веские доводы в пользу убийства Колиньи и всех протестантских вождей. Их кровь легла на мою душу. Я не смог позаботиться о жене и нашем нерожденном ребенке, и они лежат там, зарезанные и оскверненные. А впереди ждут еще убийства, жертвы которых мне пока неизвестны, – и они будут делом моих рук. Я признаюсь и исповедуюсь в этих и других грехах, в одних со стыдом, в других с горьким сожалением. Я приму ваше благословение, но не могу принять отпущение грехов, потому что в большинстве из них нисколько не раскаиваюсь.
Отец Филипп задумался. Размышлял он довольно долго.
– Думаете, все грехи, отпускаемые церковью, являются предметом искреннего раскаяния? – вздохнул он.
– Эти грехи лежат не на моей совести.
– Подобные угрызения совести крайне редки и делают вам честь.
– Карла любила нашу веру. Уважала ее святыни. В память о ней я тоже буду их уважать. Не стану их высмеивать в поисках успокоения, которого не заслужил, которого все равно не найду и в котором не нуждаюсь.
– Тогда я дам вам свое благословение, но сначала задержитесь немного. Выпейте вина.
– Я бы хотел кое-что узнать. Негодяи, ограбившие дом Симоны д’Обре, унесли даже мешок с мукой, словно это драгоценный шафран. Подозреваю, что они направились на запад. Я чужой в этом городе. Из какого района могли прийти эти злодеи?
– Брат Матиас, – сказал Ла Фосс, – умоляю вас, пожалуйста, даже не думайте и не мечтайте о справедливом возмездии за это ужасное преступление. Его не будет. Пусть их накажет Бог. Он накажет, и возмездие будет страшным. Оплакивайте вашу жену. И найдите утешение в промысле Божьем.
– Вы должны что-то знать.
– В Париже имеется дюжина гнезд полнейшего беззакония. Они разбросаны по всему городу, и каждый представляет собой паутину переулков, тупиков и тайных дворов, известных только их обитателям и тщательно охраняемых. Эти несчастные – понимаете, их нельзя сравнить даже с животными, потому что ни один зверь не продает невинность мальчика за фляжку вина из пастернака, – живут в состоянии чудовищного морального разложения, безбожия и насилия. Никто из посторонних не осмеливается ступать на территорию этих дворов, в том числе и городская стража.
Граф де Ла Пенотье подошел к столу, налил в чашу вина из кувшина и залпом его выпил.
– Я вижу перед собой благородного и храброго рыцаря, но речь идет не о поле боя. Это обиталище демонов, – продолжил священник и перекрестился. – Даже женщины там опасны, как укус бешеной собаки. Два наших брата из францисканского ордена отправились во Дворы, чтобы распространять слово Божие и нести свет, не имея с собой ничего, кроме любви в сердце. Через день их рясы и шляпы продавали на Гревской площади. Они исчезли. Ходили слухи, что их мясо продали под видом свинины на рынке в Ле-Але. Вы можете представить последствия этого? Для воскрешения их тел в день Страшного суда? – Отец Филипп поцеловал висевшее на шее распятие. – Вам пришлось бы сунуть руку в муравейник, чтобы найти муравья, который вас укусил.
