Берни отклоняется назад и начинает качаться на стуле. То же самое любит делать Дилан, хотя я всегда ругаю его за это.
— Знаешь, что забавно? — спрашивает Берни, не замечая свирепого выражения моего лица.
Пожалуй, мне стоит и дальше практиковаться. — Я всегда представляла себя только агентом. И сейчас я как будто начинаю с чистого листа. У меня нет интересной работы, и я не могу ничем особенным похвастаться. Во время сегодняшнего разговора стало ясно, что мне легко было бы вернуться в тот мир, который я знаю. Но я не собираюсь этого делать. — Берни наклоняется вперед, и передние ножки стула со стуком опускаются на пол.
— Но ты не должна выбирать одно из двух. Иначе ты все равно будешь мучиться и переживать. Как там говорят? Оставь детей дома одних, и они станут наркоманами. Останься с ними дома, и наркоманом будешь ты сам.
— Пока что единственное лекарство в моей аптечке — это детский тайленол.
— Этого вполне достаточно, — говорю я. — Я уверена, детей можно растить по-разному, и не все варианты такие уж плохие. Я всегда работала, и посмотри теперь на Дилана. Он идеальный ребенок.
— Да, это так, — смеясь, соглашается Берни. — И я не сомневаюсь, что могла бы продолжать работать и вырастить отличных детей. Но я остаюсь дома не только ради них, но и из-за себя в том числе. Мне интересно посмотреть, что со мной станет, если я не буду агентом.
— У тебя депрессия? — пробую пошутить я.
Берни пожимает плечами:
— Иногда я чувствую себя немного потерянной. Малыши замечательные, но, должна тебе сказать, дни кажутся такими долгими и иногда даже… — она понижает голос, — скучными.
— Об этом никто заранее не предупреждает, — соглашаюсь я.
Внезапно Берни начинает волноваться.
— Я не имею в виду ничего плохого, — говорит она, оглядываясь в поисках чего-нибудь деревянного, и, не обнаружив ничего подходящего, стучит по картонной коробке. — Я счастлива. У меня два здоровых, красивых малыша. А вот жизнь стала другой.
— Все в порядке. Ты можешь каждый день пересчитывать свои счастливые звезды, но при этом все равно скучать по тем голливудским звездам, с которыми раньше работала. Хотя, возможно, с ними было интереснее разговаривать.
— Далеко не со всеми, — смеется Берни. — В Голливуде ты очень много времени тратишь, целуя чужие задницы. А я теперь вытираю ротики. Вполне равноценный обмен.
— Будет легче, — говорю я, вспоминая напряженные, нервные дни, когда Дилан был маленьким, а Джеймса не было рядом. — По крайней мере, ты делишь все сложности с мужем.
— Осторожно, муж все слышит, — говорит Эйден, который проходил по коридору. Он останавливается, входит в комнату и наклоняется, чтобы поцеловать Берни.
— Ты сегодня дома? — спрашиваю я Эйдена. На нем поношенные джинсы с дырой на колене и стоптанные кеды. Рождение детей не повлияло на привычки их родителей.
— Нет, это ведь его рабочая одежда, — говорит Берни, с любовью оглядывая мужа, экипированного для монтажа фильмов. На футболке надпись «Кандидат от Маньчжурии», ветровка рекламирует «О Шмидте», а бейсболка Эйдена — со съемок фильма «Чумовая пятница». Брэдфорд никогда бы так не оделся, даже для игры в софтбол. Он один раз пытался пойти на работу без галстука — было лето, пятница, — но потом признался, что ему казалось, будто он пришел на работу голый. А Эйден, видимо, вообще не стал бы одеваться на работу, не будь у него всех этих вещей от предыдущих съемок.
— Дорогая, мне ужасно жаль оставлять тебя и малышей! Но Стивен настаивает, что фильм должен быть закончен как можно скорее.
— Стивен Спилберг, — с гордостью поясняет Берни.
— Мы делаем замечательный фильм, — удовлетворенно кивает Эйден. — Стивен — великий человек. Гений нашего времени. И единственный режиссер из тех, кого я знаю, кто обеспечивает всю монтажную группу печеньем «Девил догз».
Эйден целует Берни в макушку и уходит.
— Ты не переживаешь, что Эйден на работе, а ты дома? — спрашиваю я Берни перед тем, как тоже ее покинуть.
— Немного, — отвечает она. — С кризисом идентичности я все-таки могу справиться, а вот «Девил догз» я всегда очень любила.
Кейт пригласила меня на игру «Янкиз», и, признаюсь честно, я впервые в жизни сижу на таком хорошем месте! У Оуэна сезонный абонемент — места в первом ряду, рядом с раздевалкой бейсболистов. Я уже успела купить себе содовой за пять долларов семьдесят пять центов и получить в подарок сувенирный кубок. Если я посмотрю все матчи (или выпью сегодня много содовой), то соберу двенадцать сувениров.
Надеюсь, Кейт с Оуэном скоро присоединятся ко мне, хотя нельзя быть абсолютно в этом уверенной, ибо они скорее всего заняты собственной предматчевой подготовкой. Я смотрю на поле и вижу, что всего в двадцати футах от меня разминается Дерек Джетер. Он вполне буднично ловит мяч, оборачивается и улыбается мне. Хотя, возможно, и не мне. Сзади, через ряд, сидит мэр Нью-Йорка Блумберг. Потом Джетер приветственно машет рукой какому-то парню в темных очках и кепке с эмблемой «Янкиз». Парень спускается по проходу в сопровождении билетера и машет ему в ответ, потом останавливается возле моего ряда. Билетер опускает сиденье рядом со мной и протирает его. Парень в кепке благодарит, сует билетеру в руку десять долларов и садится.
От нечего делать я разглядываю моего нового соседа и, внезапно узнав его, вжимаюсь в спинку кресла. И делаю это так резко, что проливаю содовую и кренделек вылетает из моих рук. О Господи, рядом со мной болельщик «Янкиз» Билли Кристал!
Лучше всего не обращать на него внимания. Сделать вид, что нет ничего особенного в том, что самый веселый человек в Америке (хорошо, самый веселый после Джерри Зайнфельда) сидит так близко от тебя. Как ни в чем не бывало я откидываю волосы назад и опускаю на нос темные очки. Смотрю прямо перед собой, на поле, где идут последние приготовления к игре, и не рискую повернуть голову направо, чтобы случайно не сказать какую-нибудь глупость своему самому любимому актеру на свете. Я спокойна. Я уверенна. Я — Женщина с большой буквы.
— Простите, мисс? — спрашивает он, дотрагиваясь до моей руки. — Это ваше?
Набираюсь храбрости и оборачиваюсь. Билли Кристал держит в руке крендель. Где он его взял? У кого-то стянул? Я не стала бы его винить. Тот же торговец, который содрал с меня целое состояние за содовую, продал мне такой крендель за три доллара семьдесят пять центов.
— Гм… вероятно. Разве можно определить? Они все одинаковые, — волнуясь, отвечаю я.
— Я нашел его на коленях, — говорит Билли. Так вот где он приземлился! Билли держит в руке крендель, как череп Йорика. — Прощай, бедный крендель, — говорит он, откусывая от него изрядный кусок.
