Внизу по основной живописи бежала тонкая вязь какой-то тарабарщины. Шаг вперед, и тарабарщина превратилась в небрежно скопированную надпись на языке урду: «Город небезопасен, поэтому ждите».
– Это моя любимая, – сказал подошедший Локвуд, испугав его. – Все картины будут проданы, у меня уже есть заявки. Но эту я думаю оставить.
Джулиан не мог вообразить, что кто-то хочет видеть эти картины каждый день. Или хотя бы еще раз.
– Но это не… – Он сглотнул. Куда делся голос? Джулиан забыл этот запах, запах смерти, но сейчас вдруг ему показалось, что им пропитано все вокруг. Кровь… масляная краска ее так хорошо передает. – Это не та живопись, которую вешают в спальне.
– Ты думаешь? Я не уверен. У этого человека в глазах вожделение.
В памяти Джулиана что-то щелкнуло. Чанди-Чоук.
– Ах да, – сказал Локвуд. – Я забыл сказать тебе. Леди Эдон просила передать…
Эмма лежит на земле. Один мужчина, склонившись над ней, расстегивает пояс. Другой схватил ее горничную.
– …что будет ждать тебя на Довер-стрит…
Джулиан шел по галерее, в его ушах гремели военные барабаны. Земля содрогалась под его ногами, а все эти люди, шептавшиеся, прихлебывающие вино, глазеющие на стены, понятия ни о чем не имели. Никакого. Когда он подошел к последней картине, у него перехватило дыхание. Это был Сапнагар, его характерное плато, словно увиденное с большого расстояния. И на переднем плане – горящая деревня и настающий отряд сипаев.
«Где я был тогда?» – думал он. В эту самую минуту, переданную с такой ясностью, что он как будто видел происходящее ее глазами… Где он был?
«Любопытство до добра не доводит», – сказала ему Эмма и улыбнулась.
Глава 13
Эмма сидела в разгромленной комнате. На ковре валялись осколки китайской вазы. Повсюду разбросана одежда. Разбрызгана краска. Она разорвала холст, который накануне так тщательно натягивала. Можно еще продолжить. Сорвать занавески. Разбить зеркала. Тогда ее ждут семь лет неудач, но ей не привыкать.
Но ее ярость, такая бешеная, что, казалось, Эмма могла руками разломать стул, на котором сидела, кое о чем ей напомнила. С ней такое уже случалось. Перед убийством солдата в Курнауле.
Вздрогнув, Эмма уткнулась головой в колени. Она такое же чудовище, как любой из тех, кого она изобразила на своих картинах.
И ночной кошмар. Ее родители. Кораблекрушение. Больше года этот ужас не тревожил ее, но снова вернулся ей вчера ночью. Лицо матери…
Черт бы побрал Джулиана! Она покончила с прошлым. И не сможет пережить все снова!
В дверь постучали. Эмма не обратила на это внимания. Дельфина через минуту уйдет. Весь день в дверь стучали, уходили, снова стучали. Было бы лучше успокоить кузину, но Дельфина захочет получить ответы на самые болезненные вопросы вроде того, почему герцог Оберн позволил себе такую вольность.
– Что вас связывает? – Дельфина уже в карете потребовала от Эммы ответа. И, не дождавшись его, сказала лорду Чаду: – Я и не знала, что безумие поразило эту семью. Ты бы видел его, Гидеон! Он смотрел на нее, словно она призрак, ощупывал и бормотал всякую бессмыслицу!
Словно призрак. Самое подходящее сравнение. У призраков тоже отнимали покой именно тогда, когда они должны были обрести его. Такое многообещающее начало карьеры. Успех картин. Эмма пнула ногой газету. Критики были потрясены.
Гости Локвуда не просто восхищались ее работами, они хотели их купить. Граф остановил ее в холле, чтобы сказать ей об этом, когда она вернулась из сада. Она это не придумала, она была не в том состоянии, чтобы видеть радужные грезы, он действительно сказал ей: «Несколько человек спросили, нельзя ли купить картины».
Полный триумф. И Джулиан его погубил.
Как легко он расправляется с ней. Но разве одного раза ему не достаточно? В отличие от Джулиана она никогда не признавалась в любви. Но как она его любила! Похоже, он воображает, что его давнее признание той девочке, какой она когда-то была, дает ему право так разговаривать с ней теперь. Но все же он спросил! Спросил, что случилось с ней, и смотрел на нее, словно знал, словно предвидел ответ. Как ей хотелось его ударить! Можно подумать, что в ней осталось что-то узнаваемое. Надо было сказать ему: «Присмотрись получше, если сможешь вынести это. И тогда ты больше не станешь просить меня рассказать, как я выбралась из этой страны. Ты просто не захочешь этого слышать».
Звук поворачивающегося в замке ключа заставил Эмму подняться.
– Я не нуждаюсь в обществе.
– Я только хочу посмотреть, цела ли спальня. – Кузина держала на руках Поппета, маленькую белую болонку. – Грохот был такой, будто ты половицы выдираешь.
Эмма снова села.
– Все в порядке. Как видишь, пол цел.
Дельфина оглядела комнату:
– Ты была разгневана.
– А теперь выдохлась, – усмехнулась Эмма. – Разгромить спальню – тяжелая работа.
– Тебе письмо.
– Положи на туалетный столик.
– Пожалуйста, распечатай его, Эмма, – Дельфина опустила собачку на пол. – Я умираю от любопытства. Оно от нашего безумца?
– Джулиан не безумен, – услышала Эмма собственный голос. – Он… он сказал, что считал меня мертвой.
– Мертвой?!
Эмма наклонилась, чтобы поднять собаку.
– Не позволяй Поппету бродить здесь. Тут скипидар.
– С чего он взял, что ты умерла?
Эмма играла мягким ушком болонки, в ответ та ее радостно облизала.
– Он помог мне бежать из Дели. Я как-то говорила тебе, что мне помогли. А потом мы… мы расстались.
– О!
Было забавно наблюдать, как Дельфина изо всех сил пытается сдержать свое любопытство. Она пробовала расспрашивать Эмму об Индии прежде, в те мрачные дни. И без сомнения, сейчас страшилась ответа, какой получала тогда – истеричные слезы, сменявшиеся каменным молчанием.
Эмма просто не в состоянии была говорить ни о прошлом, ни о Джулиане. Только рисовать.
У нее лишь одна картина без крови. На холсте все безупречно: фигура Джулиана, крыша, луна, золотым шаром повисшая в глубоком темном небе. Но фон оставался пустым, хотя Эмме не составляло труда написать его. Сначала она думала, что нарисует заваленную трупами равнину, и это будет предостережением, несмотря на обещание, светившееся в глазах Джулиана. Первый набросок она сделала в Курнауле, когда как дурочка ждала его.
Однако позже Эмма передумала. Чтобы показать ужасы, которые она видела, трупы не нужны. Она оставила пустое место, столь же бесплодное, как и его обещание.
Она не думала, что когда-нибудь сумеет заставить себя дописать задник, и объявила работу законченной.
Интересно, Джулиан уже считал ее погибшей, когда она была в Курнауле? Или он пришел к этому выводу позже? Он сказал, что искал ее. Неужели она пропустила весточку от него? Или он пришел и ушел, пока она сидела над рисунком, вкладывая в него всю свою любовь и печаль, наблюдая, как его лицо оживает на листе бумаги?
