встал под душ, основательно намылился, как следует растерся волосяной варежкой и щедро опрыскался английской лавандой. Затем побрился и вернулся в комнату с приятным ощущением того, что никто и ничто не сможет помешать ему осуществить идею, которая пришла к нему во сне. В своей комнате он застал Адальбера, который поставил стул в проем балконной двери и, усевшись на него, смотрел на лучи заходящего солнца: почти каждый вечер эти косые лучи точно так же, как и сейчас, превращали Старый город в Небесный Град, сотканный из света и золота.
— Ну как, тебе лучше? — спросил Адальбер, не отрывая глаз от волшебного и поминутно меняющегося пейзажа.
— Да. И я принял решение: сегодня же вечером я отправлюсь навестить…
— Сэра Персиваля Кларка? И почему ты так решил, скажи на милость?
Сначала я хотел бы знать, как ты догадался. Ну, ладно, отвечу. Потому что я глубоко убежден в том, что именно он — главная пружина во всей этой истории. Среди арабов, которых мы видели сегодня ночью, были сыновья Халеда. Я совершенно в этом уверен. И это означает, что он и не собирался им мстить за смерть свой дочери.
— Это вполне логичное рассуждение… А вот я, кроме того, теперь знаю, что он — тот самый человек, на которого работает Хилари. Сегодня ночью я нашел наконец ту самую деталь, которая так меня смущала, но которую я никак не мог уловить…
— И каким же образом на тебя снизошло это озарение?
— Это произошло, когда в нашей истории появилась Марго-Сорока. Именно она открыла мне глаза. Ты помнишь многочисленные витрины, украшающие дом сэра Перси?
— Конечно, помню. Я заметил там очень красивые древние украшения, но в этом нет ничего удивительно, если принять во внимание, что он работал во многих странах Востока…
— Разумеется, но удивительное тем не менее есть: среди предметов, не представляющих исторического интереса, во всяком случае не имеющих криминального прошлого, там лежит золотая пряжка от пояса с головой Геракла, увенчанная вместо шлема головой Немейского льва; так вот, этой пряжкой я несколько лет тому назад любовался в коллекции Сиракузского музея. Это один из немногих предметов, собранных в семидесятых годах до Рождества Христова проконсулом Верресом, которые позже смогли найти…
— Он и не скрывает, что купил некоторые из этих украшений. Так почему бы и не пряжку с Гераклом?
— По той простой причине, что ее никогда в жизни не выставляли на продажу! Зато когда я. года три тому назад, был в Италии, то читал в одной газете заметку о дерзком ограблении, лишившем Сиракузы многих ценных предметов. И я помню, что пряжка была названа среди украденных вещей.
— Я не отрицаю, что он мог купить ее у вора, но это еще не означает…
— Что за муха тебя укусила? Ты говоришь, что собираешься навестить сэра Перси, я лью воду на твою мельницу, а ты начинаешь привередничать? Ты заболел или что?
— Нет, и готов признать, что выступаю против собственных интересов, но, возможно, как раз потому, что слишком уж складно все получается: мне представляется опасным открыто выставлять краденую драгоценность…
— Здесь? Иными словами, на краю света, с европейской точки зрения? Для того, чтобы ее заметить, нужен специалист такого класса, как я, и при этом не только посетивший музей до ограбления, но еще и запомнивший, что он там видел. Кроме всего прочего, в Сиракузы народ толпами не валит, хотя музей там один из лучших во всей Италии. Прибавлю, что он к тому же и один из наименее охраняемых…
— Так что же, это Марго украла пряжку?
— Во всяком случае, в газете эту кражу приписывали именно ей. Ну, так мы идем к нашему другу Кларку?
— Несомненно, но только не теперь. Меня не так давно навещал Эзекиель, и мне пришлось рассказать ему все насчет Гольберга. Он хотел меня убить…
— Вижу, что ему это, слава богу, не удалось! Но взамен он сообщил тебе, где Лиза?
— Нет, но мальчик должен прийти ко мне снова сегодня вечером, в десять часов. Наверное, лучше всего будет его дождаться. Он мог бы нам помочь.
Собственно говоря, а почему бы и нет? Теперь, когда его покровителя нет в живых, он, наверное, сам хочет заполучить изумруды. И потом, третий человек будет для нас совсем не лишним, поскольку в том, что рискует обернуться карательной экспедицией, на Макинтира рассчитывать не приходится…
Шотландец, похоже, и правда на них обиделся, потому что совершенно не показывался и отсиживался где-то у себя в углу. Друзья рано поужинали, что было вполне естественно для проголодавшихся людей, которым предстояла долгая и полная опасной неизвестности ночь, и, выпив по две чашки крепкого кофе, отправились дожидаться Эзекиеля в комнату Альдо. Последний воспользовался этим для того, чтобы прояснить одну вещь, о которой только что вспомнил.
— Скажи-ка, а когда вы с Хилари ездили в Лондон, как она выкрутилась с Британским музеем? Ведь, насколько я помню, ты собирался пойти туда вместе с ней? Во всяком случае, ты мне так говорил.
— Да, я действительно говорил так, но мы туда не ходили, — признался Адальбер, залившись краской. — Она… Ей не терпелось представить меня своим родным. И не надо на меня так смотреть. Ну да. меня провели, я попался на все удочки. Но я не первый, с кем такое случается, — с горечью прибавил он.
— Сам знаю, поскольку именно я самым блестящим образом открыл сезон, и приношу тебе мои извинения. Заметь при этом, что я не удивился бы, если бы у нее и в самом деле нашлись знакомые среди сотрудников музея. Такие особы всегда обеспечивают свои тылы. Во всяком случае, кем бы она ни была, Марго-Сорокой или королевой английской, это уже не имеет значения, поскольку Гольберг мертв. И теперь, дружище, остается надеяться лишь на то, что Эзекиель сможет рассказать нам что-то интересное.
Как бы там ни было, — мечтательным тоном произнес Адальбер, — мне бы очень хотелось, после того как закончится вся эта кошмарная история, — а я очень надеюсь, что мы из нее выберемся, — так вот, говорю, мне бы очень хотелось потолковать насчет Марго-Сороки с Гордоном Уорреном, нашим приятелем из Скотланд-Ярда.
С колокольни собора Французской Богоматери, ближайшей к отелю католической церкви, только что донесся десятый удар, когда мальчик, с похвальной пунктуальностью, возник среди веток бугенвиллеи и ступил на балкон. Если он и был вооружен, это оставалось незаметным, но зато он выглядел куда более озабоченным, чем в прошлый раз. Встревоженный Морозини тотчас приступил к нему с расспросами. Неужели
