Свет упал на Глэдис, и она в панике обернулась к Диджи. Аплодисменты гремели у нее в ушах, Диджи хлопал в ладоши. Под покровом этого шума он наклонился и прошептал:
– Вы их всех любите, желаете мира, а поскольку вы не член правительства, вы не привыкли к длинным речам. Скажите это и сядьте.
Она смотрела на него, не понимая, слишком взволнованная, чтобы слышать его слова. Затем встала и оказалась перед бесконечными рядами людей.
39
Глэдис почувствовала себя страшно маленькой, когда встала. Люди на сцене все были выше ее, даже женщины. Когда она стояла, а они сидели, они все равно были выше. Что касается публики, ожидавшей теперь почти в угрожающем молчании, то все и каждый в ней были, как считала Глэдис, больше ее во всех измерениях.
Она сделала глубокий вдох и сказала:
– Друзья! Вы все потомки землян, и я тоже. Людей из другого места нет ни в одном обитаемом мире – ни на Внешних Мирах, ни на Поселенческих, ни на самой Земле: везде только земляне по рождению или их потомки. Перед этим фактом все остальные различия – ничто.
Она бросила быстрый взгляд на Диджи. Он чуть заметно улыбнулся, и одно веко его дрогнуло, словно он собирался подмигнуть. Она продолжала:
– Это должно быть нашим гидом в каждой мысли, в каждом действии. Я благодарю вас всех за то, что вы считаете меня таким же человеком и приветствуете меня здесь вне каких-либо других классификаций. Поэтому я надеюсь, что скоро настанет время, когда шестнадцать миллиардов людей, живущих в любви и мире, будут рассматривать себя только так – людьми, не больше и не меньше. Я думаю о вас не только как о друзьях, но и как о родственниках.
Буря аплодисментов оглушила ее. Она продолжала стоять, приняв это как знак, что говорила она хорошо и, главное, достаточно. Она поклонилась направо и налево и хотела сесть. Тут из зала донесся голос:
– Почему вы говорили не по-соляриански?
Она застыла на полпути к стулу и растерянно посмотрела на Диджи. Тот чуть заметно покачал головой и беззвучно выговорил одними губами:
– Игнорируйте это, – и сделал жест, чтобы она села.
Она посмотрела на него одну-две секунды, а затем поняла, как некрасиво она должна выглядеть на свету в незаконченном процессе усаживания. Она снова выпрямилась и улыбнулась публике, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Тут она впервые заметила приборы, сверкающие линзы которых сфокусировались на ней. Ну, конечно! Диджи упоминал, что происходящее транслируется на гиперволну. Однако сейчас ей было безразлично. Она говорила, и ей аплодировали, и она стоит перед публикой прямо и без всякой нервозности, так что за важность – невидимая добавка! Она сказала с улыбкой:
– Я считаю этот вопрос дружеским. Вы хотите, чтобы я показала вам свое образование. Кто из вас хочет, чтобы я заговорила по-соляриански? Не стесняйтесь, поднимите руки.
Поднялось несколько рук.
– Человекообразный робот на Солярии слышал, как я говорила по-соляриански. Это его и погубило. Давайте, я посмотрю на каждого, кто хочет демонстрации.
Зал превратился в море колыхающихся рук. Глэдис почувствовала, что ее дергают за брюки.
Она быстрым движением стряхнула эту чужую руку.
– Прекрасно. Опустите руки, мои дорогие родственники. Видите ли, сейчас я говорю на Галактическом Стандартном, который является также и вашим языком. Однако я говорю так, как говорят на Авроре, но вы понимаете меня, хотя некоторые слова я, возможно, произношу не так, и мой голос может иногда чуточку сбивать вас с толку, потому что некоторые звуки у меня понижаются или повышаются, словно я пою. Не-аврорцам это всегда кажется смешным, даже другим космонитам. В солярианской же манере говорить эта напевность отсутствует, в ней много горловых звуков, долгое раскатистое «р».
Она произнесла несколько фраз. В зале раздался взрыв хохота, но Глэдис встретила его с серьезным выражением лица. Наконец она подняла руки и сделала рубящее движение вниз. Смех смолк.
– Я, вероятно, никогда больше не поеду на Солярию, так что у меня не будет случая пользоваться солярианским диалектом. И добрый капитан Бейли, – она повернулась и адресовала ему полупоклон, заметив, что у того выступил на лбу пот, – информировал меня, что неизвестно, когда я вернусь на Аврору обратно, так что я могу отбросить и аврорский диалект тоже. Значит, у меня единственный выход – говорить на диалекте Бейли-мира, и я сразу же начинаю практиковаться, – она сделала вид, что засовывает большие пальцы за несуществующий пояс, выпятила грудь, опустила подбородок, изобразила беззастенчивую усмешку Диджи и сказала, стараясь имитировать его баритон: – Мужчины и женщины Бейли-мира, должностные лица, законодатели, уважаемые лидеры, сограждане – сюда входит каждый, кроме, вероятно, неуважаемых лидеров… – она старалась проглатывать некоторые буквы или произносить их как придыхание.
Смех на этот раз был громче и продолжительнее, и Глэдис позволила себе улыбнуться и спокойно ждать. В конце концов, она заставила их смеяться над собственным языком.
Когда все успокоились, она сказала просто, на неподчеркнутой версии аврорского диалекта:
– Все диалекта смешны или странны тому, кто к ним не привык, и это часто заводит людей в отдельные, иногда враждебные группы. Но ведь диалекты – это просто манера говорить. Вместо этого мы – я и вы, и все лица на других обитаемых мирах – должны слушать язык сердца, а у него нет диалектов. Этот язык, если мы только будем его слушать, звучит одинаково для всех нас.
Она уже готова была сесть, но тут послышался женский голос:
– Сколько вам лет?
Диджи тихо сказал сквозь зубы:
– Сядьте, мадам! Игнорируйте вопрос.
Глэдис повернулась лицом к Диджи. Он привстал. Люди на сцене, насколько она видела их в полутьме светового пятна, напряженно наклонились к ней. Она снова повернулась к зрителям и звонко крикнула:
– Здесь хотят, чтобы я села. А вы хотите? Вы молчите? Кто хочет, чтобы я осталась здесь и честно ответила на вопрос?
Громкие аплодисменты и крики:
– Ответьте! Ответьте!
– Глас народа, – сказала Глэдис. – Простите, Диджи, и все прочие, но мне велят говорить, – она искоса взглянула на световое пятно и крикнула: – Не знаю, кто там управляет светом, но осветите зал и отключите световое пятно! Мне наплевать, как это отразится на гиперволновых камерах. Наладьте хорошенько звук. Вот и все. Всем плевать, если я буду в темноте, лишь бы меня было слышно. Правильно?
– Правильно! – послышался многоголосый ответ. – Свет! Свет!
Кто-то на сцене, обезумев, дал сигнал, и зал осветился.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
