Чтобы закрыть брешь в обороне, туда перебросили взвод младшего лейтенанта Суслина. Впрочем, четкой линейной обороны по ротам и взводам уже не существовало, все смешалось. По другую сторону от моего взвода находился младший лейтенант Петро Грицевич со своими людьми. Суслин приходил жаловаться, что невозможно закапываться. Земля и кирпичи смешались с останками бойцов-пехотинцев, идет разложение, и стоит невыносимая вонь.
По утрам на кирпичах образовывалась изморозь, температура опускалась до трех градусов мороза. Дни стояли солнечные, бабье лето. Люди выбирались из подвала и старались согреться под лучами солнца. Запомнилось, что в этот период мы с нетерпением ждали вражеских атак. Нервы подводили и наших бойцов, и вражеских солдат. Сказывалось напряжение и желание переломить ситуацию, которая в начале октября продолжала оставаться туманной.
Линия обороны тянулась вдоль берега реки, то приближаясь к обрыву, то отдаляясь от него на расстояние трехсот метров. Центральную часть города захватили немцы. Там создавались комендатуры, вешали новые таблички с названием улиц и делали вид, что оплот большевиков на Волге завоеван. Мы этого не признавали. По радио и в наших газетах упрямо твердили: «Сталинград сражается». Нигде не упоминалось про узкую полоску, несведущие люди считали, что город остается в наших руках. Если говорить объективно, в те дни установилось некое равновесие, и сказать, в чьих руках город, было просто невозможно.
Умные вражеские генералы понимали, какое, к черту, завоевание, если фронт упрямо топчется рядом с городской комендатурой, а из-за Волги с пугающей методичностью прилетают русские снаряды. Это обстоятельство нервировало и заставляло наступать их снова и снова на грабли, предпринимать атаки, откатываться и оставлять в развалинах убитых.
Мы также понимали, что нас могут просто раздавить на этой полоске, но со смертью большинство уже смирилось. От ненужных мыслей отвлекали активные действия, и в тот период в нашем батальоне проявлялась необыкновенная изобретательность.
После одной из атак прибившийся к роте сапер вместе с Кушнаревым заминировали вражеские трупы. Когда на рассвете их стали вытаскивать, раздался один, второй взрыв. Мы открыли огонь из окон и выпустили огромное количество пуль. К прежним вражеским трупам прибавились несколько новых. К нам явился снайпер с помощниками и оборудовал позицию на втором этаже. Шмаков получил по телефону распоряжение помогать снайперу, что мы делали с неохотой. Сержант с оптическим прицелом торопился пополнить счет, много стрелял, на удивление точно попадал в цель — расстояние ведь небольшое.
Закончилось дело сильным артиллерийским обстрелом. Снайпер исчез, а мы слушали разрывы снарядов и гадали, не прибавят ли к ним авианалет.
Неподалеку разместилась передвижная радиоточка, откуда на немецком языке обещали вражеским солдатам скорую зиму, крепкие морозы и смерть в развалинах без погребения. Я увидел тогда первого перебежчика с немецкой стороны. Он махал белой тряпкой над головой. По нему открыли сильный огонь и наши и немцы. Он так и остался лежать среди кирпичей.
Примерно одиннадцатого октября я прочитал в газете 62-й армии Указ о введении в войсках единоначалия, комиссары превращались в заместителей командиров. Меня вызвали в штаб батальона, я ожидал Рогожина. Комиссар с орденом Красной Звезды долго жал мне руку, стал объяснять суть указа. Совершенно не помню, что он тогда говорил, но отношения между ним и комбатом сложились непростые.
Комиссара мы считали неплохим человеком, подкупала его приветливость и простота в обращении. Он знал многих из нас по имени и редко обращался по званию. Иван Терентьевич Рогожин совершенно не обладал дипломатичностью, мог незаслуженно накричать, перебить человека на полуслове. Это вызывало обиды, но в Рогожине чувствовался настоящий стержень. Например, фельдшер Захар Леонтьевич говорил о нем так:
— Ну, этот до конца с нами будет.
Комиссара мы воспринимали по-другому. Он порой оставался сутки, двое на берегу, занимался там какими-то делами, приносил нам газеты, цветные карандаши, бумагу, требовал выпуска боевых листков.
— Лучше бы махорки притащил, — бурчали бойцы. — Все равно без конца туда и обратно шляется.
— Зато газет хватает, — язвили другие.
Конечно, под обрывом тоже было несладко. Но там имелось больше возможности выжить. Смерть не висела круглосуточно, как у нас. Подземный гарнизон тоже хвалился, что их ничто не возьмет в их крепости, а погибли они все сразу от одной-единственной авиабомбы. Усатый сапер, получивший вместе со мной медаль, отличался осторожностью. Никогда не лез без нужды в западную часть здания и предпочитал проводить время в подвале. Смерть нашла его в тот момент, когда он раскладывал толовые шашки в дальней комнатушке под защитой потолочных перекрытий. Мина, выпущенная по круглой траектории, взорвалась с тыльной стороны дома, едва ударившись о кирпичи. Десятки осколков влетели в ближайшее окно, один из них угодил саперу в голову, и он мгновенно умер.
Тимофей Анкудинов, который сидел рядом с ним, остался жив чудом и долго не мог прийти в себя. Осколки врезались в стену в нескольких сантиметрах от него, один порвал телогрейку на плече, а кровь из головы приятеля обрызгала лицо. Вот так постоянно гибли люди.
Слушая комиссара, я понял: он опасается резкой перемены в отношении к нему комбата. Так оно и произошло. Когда Рогожин пришел, то позвал меня для беседы, совершенно игнорируя комиссара. Показывал характер или был слишком озабочен.
— Тяжко приходится? — спросил он.
— Люди измотались.
— Активность, еще раз активность, — сказал капитан, — отсиживаться нельзя. Газету читал?
Я ответил, что читал. Речи о комиссарах и политруках не возникало, у Рогожина хватило ума не выносить на всеобщее обозрение штабные распри.
— С водой плохо, — пожаловался я. — Волга под боком, вчера ночью патрули водоносов задержали. Выпишите бумажку с печатью.
— Выпишу.
Он позвал то ли писаря, то ли помощника. Вернее, помощницу, хорошенькую женщину в зеленой юбке и телогрейке. О ней уже ходили сплетни, и я с досадой подумал: зря капитан связался с этим делом. Героические женщины, которых пригрело начальство, вызывали у бойцов стойкое раздражение. Рогожин стал объяснять ей, какой именно документ требуется. Женщина вела себя в штабе как хозяйка, и мне это не понравилось. У нее были сержантские угольники на петлицах, за что повесили? Такой опытный боец, как Борисюк, долго ходил в ефрейторах и получил сержанта лишь в конце лета, а помощницам звания раздают с необыкновенной легкостью.
Сержантка улыбнулась мне, и злость мгновенно улетучилась. Она была хороша, и я невольно почувствовал волнение.
— Попьете с нами чаю?
Я кивнул в ответ. За стеной грохнуло, посыпалась красная кирпичная пыль, Рогожин поторопился свернуть беседу.
— Шагай к своим, нечего здесь околачиваться.
Вернувшись в роту, сообщил Шмакову:
— У комбата блядешка появилась.
Командир роты не мог простить, что его не наградили, и винил в этом капитана Рогожина.
— Кому война, а кому развлечение, — желчно и несправедливо заметил младший лейтенант.
Комбат был не их тех, кто отсиживался в своем блиндаже. Просто у всех нервы находились на пределе, в том числе у Шмакова. Люди становились раздражительными, это принимало самые неожиданные формы. Тимофей Анкудинов после смерти приятеля-сапера самовольно отлучился на берег, где обменял трофейные часы на спирт. Напился сам и напоил двоих бойцов. Шатался по дому, даже пытался петь. Шмаков не на шутку разозлился, пригрозил отдать под суд. Никого под суд за такие вещи не отдавали, и Тимофей это прекрасно знал.
Если Анкудинов благополучно сходил на берег, то доставка боеприпасов и воды обходилась дорого. Такие рейсы приходилось делать по ночам, однако и в темноте существовала большая доля риска. Однажды снабженцы промахнулись и вышли ночью к немецким позициям. Зато не промахнулись вражеские солдаты и забросали их гранатами. Один так и остался лежать, а второй, бросив деревянный ящик с патронами, прибежал к нам весь в крови. Ранения оказались так себе, его спас вещмешок, туго набитый консервами и санитарными пакетами для перевязки.
Перепуганный снабженец снял телогрейку, встряхнул ее, о бетонный пол звякнули осколки от гранаты, разорвавшейся неподалеку. Фельдшер Захар Леонтьевич вытащил у него из-под кожи три осколка и перевязал бойца принесенным бинтом. Консервы ели с оглядкой, почти в каждой банке имелось отверстие от осколка — того и гляди, сломаешь зуб.
— А мне ломать нечего, — усмехался Анкудинов, выскребая банку со щукой в томатном соусе.
После еды захотелось пить. Воду нам приносили по остаточному принципу. Самым важным считалась доставка боеприпасов и продуктов. За ними следовали индивидуальные пакеты, махорка, ну и вода. Тыл в Сталинграде практически отсутствовал, но мы упорно называли снабженцев тыловиками. Находясь на берегу Волги, они не слишком входили в наше положение, считая, что воду в разрушенном городе можно найти.
