— Обстановку сами знаете, в доме ничего не высидишь. Уже ни одного безопасного уголка, кроме подвала, не осталось.
В подтверждение его слов одна за другой взорвались несколько ружейных гранат. Их выпускали из глубины котельной, не приближаясь к окнам, чтобы не попасть под винтовочные выстрелы отделения Анкудинова.
— Мелкие, а такие вредные, — сказал Шмаков.
— У вас хоть подвал есть, где прятаться, — жаловался Грицевич, — а у меня, смешно сказать, когда обстрел начинается, бойцы в норы, как селедки, набиваются, сапоги в несколько слоев торчат.
Слова белоруса никому не показались смешными. Час назад из развалин приковыляли четверо бойцов его взвода, раненные влетевшей в нору миной. Слабенькая в открытой степи 49-миллиметровая мина натворила дел, изрешетив осколками ноги. Сапоги пробило, словно зарядом дроби, каждому из бойцов досталось не меньше десятка мелких осколков. Раненые лежали в подвале, где уже не оставалось места, а дядя Захар с двумя санитарами не успевал оказывать всем помощь.
Условия городского боя диктовали свои законы, здесь некогда было оглядываться на высокое начальство. Командир роты Шмаков принял решение, исходя из конкретной обстановки:
— Через полчаса будем штурмовать котельную.
Младший лейтенант из Казани удивился, почти испугался. Не за свою жизнь, он был готов немедленно драться. Но за сутки с небольшим он потерял половину взвода, на его глазах добивали раненых, а сейчас нам не давали даже стрелять. Совсем недавно, закончив училище, взводный справедливо полагал, что такое серьезное дело, как атака, требует основательной подготовки, артиллерийской поддержки, согласований с начальством и соседями. Здесь никакой подготовкой и близко не пахло. Ротой командовал такой же младший лейтенант, который нигде не учился и вообразил себя полководцем. Какой штурм, если даже в доме не спрячешься! Примерно такие мысли читал я в глазах младшего лейтенанта из Казани.
— Успокойся, — шепнул я, — ротный знает, что делает.
Именно в эту минуту появился комиссар батальона. Далеко не каждый рисковал прийти к нам днем. Как позже я узнал, комиссара подгоняли обида и самолюбие. Комбат Рогожин, раздраженный неопределенностью, разгонял по ротам штабных офицеров. На глаза ему попался комиссар, вернее, замполит, согласно новому уставу.
— Не надоело за мной следить? — крикнул Рогожин. — Сходи, что ли, в третью роту, они атаковать готовятся, а политрук еще месяц назад погиб.
Комиссар медлил, а безжалостный комбат добивал его на глазах всего штаба.
— Боишься? Здесь, конечно, спокойнее бумажки писать.
Комиссар так расстроился, что не прихватил по своей давней привычке газеты и дурацкие брошюры с описанием сказочных подвигов красноармейцев. Зато в его полевой сумке оказался запас отличных папирос «Эпоха», которыми он с нами поделился.
— Будем атаковать, товарищ комиссар, — вежливо, но твердо заявил Шмаков.
Он напряженно ожидал обычной руководящей болтовни, ненужного вмешательства в свои планы. Ведь начальство всегда выпячивает свое особое мнение. Но ничего не произошло. Расстроенный комиссар смял недокуренную папиросу и заявил:
— Командуйте, товарищ Шмаков. Я пойду в атаку, как рядовой политработник.
Мы сообразили, в чем дело. Рогожин в очередной раз закусил удила. Но черт с ними, штабными спорами. Главное, нам не мешают, а помочь никто не в силах. Надеемся только на себя. Комиссар тем временем вытащил из кобуры наган, крутнул барабан и внимательно оглядел нас.
— Может, винтовку взять? — озабоченно спросил он. — В атаке удобнее винтовка, не так ли, товарищ Шмаков?
— Пойдет и наган, но вам лучше отсюда командовать. Какая здесь атака? Полезем среди кирпичей, из воронки в воронку.
Действительно, участок предстоящего штурма представлял из себя тоскливую картину. Развороченная глинистая земля, липкая и скользкая, как глина, битый закопченный кирпич, повсюду тела погибших. Знакомый угол развороченного дома, ржавая водопроводная труба. Когда-то я принял их в тумане за диковинного трехметрового солдата с оружием. Погибший пехотный капитан со своими верными помощниками лежал на прежнем месте. Все это уныние полоскали брызги холодного дождя, а ветер из-за Волги гудел в проломах и выщербленных окнах нашего дома.
И все же комиссар, чье появление мы восприняли кисло, оказал большую помощь. Он договорился с артиллерийскими наблюдателями, что нас прикроет гаубичная батарея с левого берега. Когда стали взрываться снаряды, Шмаков, верно оценив обстановку, изменил план атаки и приказал:
— Мальков, бери своих людей и начинай.
Начинать оказалось непросто. Тяжелые гаубичные снаряды, выпущенные с трехкилометрового расстояния, летели с разбросом в сотню метров. Они заставляли прятаться вражеских солдат, но были смертельно опасны и для нас. Падали они с протяжным свистом, поднимая огромные столбы земли и кирпичного крошева. В сыром воздухе ощущался едкий запах сгоревшей взрывчатки, который проникал в легкие и сразу перехватывал дыхание.
Существовали где-то еще подобные атаки? Сомневаюсь. На площади три-четыре гектара то в одном, то в другом месте взрывались тяжелые снаряды, а мимо них бежала странная группа. Впереди два сержанта — Иван Погода и я, сбоку несколько бойцов во главе с младшим лейтенантом Петром Грицевичем. Замыкал штурмовую группу бывший комиссар, а теперь замполит батальона. Пробиться сквозь взрывы без потерь не удалось. Исчез в облаке дыма один из бойцов, второй пытался отползти, остальные продолжали упрямый и молчаливый бег.
Ценой двух жертв, скрытые завесой дыма и земли, мы сумели добраться до котельной. Риск оправдал себя. В узкие окна кирпичной коробки полетели гранаты. Грицевич со своими бойцами обошел коробку с тыла и напал на минометчиков.
Комиссар тоже несколько раз выстрелил в минометчиков и встретил с наганом в руке фрицев, выбегавших из котельной. Он ни в кого не попал, а перезарядить барабанное оружие в быстротечном бою невозможно. Батальон три месяца не вылезал из боев, а комиссар лишь сегодня столкнулся так близко с врагом. К его чести, в свой последний день он вел себя смело. Перехватил наган за ствол и ударил вражеского солдата рукояткой в лицо.
Хотел ударить и второго, но не успел. Автомат уткнулся ему в грудь, и комиссар легко принял смерть. Гораздо легче, чем переживал непростые служебные отношения с комбатом. Проворный вражеский солдат, уничтожив русского политработника со звездой на рукаве, оказался лицом к лицу с бойцами Грицевича. Следующую очередь он всадил с большой точностью, тяжело ранив двух десантников, но справиться с белорусом не сумел. Грицевич, которому мешал собственный автомат, схватил врага за горло с такой силой, что у того треснула гортань.
Рукопашная схватка длится недолго, но в нее вмещается огромное количество злобы и жестокости. Еще один немецкий солдат, оглушенный взрывами гранат, выскочил без оружия. Ему не дали опомниться, ударили ножом в грудь, а когда тот вырвался, догнали и добили, изрезав в клочья добротную куртку.
Третий солдат, сумевший увернуться от наших гранат, оглушил прикладом бойца из взвода Грицевича и убегал, держа наперевес винтовку с насадкой-гранатометом. Если бы отшвырнул ее, возможно, спас бы свою жизнь, но винтовку он не бросил. Не догадался или выполнял твердо заученное солдатское правило — ни в коем случае не оставлять врагу оружие. Боец с ножом прыгнул на него, как кошка, и вогнал лезвие в бок. Немецкий солдат, имевший опыт и тренировку, не обращал внимания на рану и оказал сопротивление. Два человека возились среди обломков трубы, две пары сапог гребли землю и куски кирпича. Подбежал Петро Грицевич и, выручая бойца, дал короткую очередь. Пули в упор пробили немца насквозь, но боец никак не мог успокоиться и продолжал наносить удары ножом.
Грицевич, не обращая на него внимания, вбежал вместе с нами в задымленную котельную. У окна стоял на треноге пулемет, тот самый, из которого вел огонь Кушнарев, а позже обстреливали наш дом. Немцы смели гильзы в угол, там высилась целая гора. Стояли ящики с боеприпасами, бидон с водой. Несмотря на сырую холодную погоду, в горле пересохло, очень хотелось пить. Пока черпали оловянной кружкой воду, рассматривали знакомую кирпичную коробку.
Мы успели забросить сюда штук восемь гранат, от которых погибли два вражеских солдата. Остальных добил Грицевич со своими бойцами, некоторые минометчики успели скрыться. Занесли двоих тяжело раненных и мертвого комиссара. Комиссара отнесли в угол и накрыли лицо фуражкой, раненых стали перевязывать. Оба не приходили в сознание, все понимали, перевязка ни к чему. Очередь в упор, по существу, уже убила людей, они доживали последние минуты. Грицевич от души жалел бойцов.
— Вася, ты помнишь, они оба из Яблоневого Оврага? Последние в моем взводе…
