Урбански, в то время шеф Эвиденцбюро, подтверждает, со своей стороны, что экстравагантность Редля была неизвестной коллегам, и его как раз считали бабником»[401] — к начальной фразе данного фрагмента нам предстоит возвратиться несколько ниже, а конечную мы уже цитировали.
Пора завершать критику этих шаблонных версий.
Был, например, популярен такой анекдотический диалог во времена громкой славы штандартенфюрера Штирлица — советского варианта Джеймса Бонда:
Мюллер:
— Штирлиц! Вы — еврей!
Штирлиц:
— Что вы! Я — русский!
Анекдот, на наш взгляд, неплох.
Что же получится, если его рассматривать как возможный способ вербовки Штирлица Мюллером?
В изложенном виде признание Штирлица, бесспорно, обеспечивает начальный успех такой вербовке!
Но вот если Штирлиц ответит на тот же вопрос Мюллера:
— Что вы! Я — немец! — тогда что?
Тогда такая вербовка на этом эпизоде и завершится!
Представьте же себе теперь, что кто-то (какой-нибудь Пратт) вербует Редля.
Этот кто-то заявляет:
— Редль! Вы — гомосексуалист!
А Редль отвечает:
— Что вы! Я — бабник!
И что тогда Пратт будет делать с таким Редлем?
Вот и происходит усовершенствование рассмотренной версии многими другими авторами, в том числе вполне современными — Авдеевым и Карповым. Мы не будем тратить время и место на изложение различных старых версий, приведенных ими, ни на одной из которых они и сами не смогли остановиться,[402] что не помешало им уверенно продекларировать: «Как бы там ни было, Редль стал работать на Россию».[403]
Но вот в этом-то как раз нас нисколько и не убедили!
Попытки разобраться в этом, предпринятые на уровне анализа архивных сведений, относящихся к периоду до апреля 1913 года, когда на Венском почтамте началась охота за пока еще неизвестным шпионом, не привели по сей день ни к малейшим сведениям относительно шпионской деятельности Редля в пользу России или любого иного иностранного государства.
Мнение же о том, что Редль был русским шпионом, имеет лишь ту основу, что почти все в этом были и остаются уверены.
Но когда-то все были уверены и в том, что Земля — плоская!
В целом разведывательно-контрразведывательное противоборство России и Австро-Венгрии велось в те времена достаточно рутинно.
Военная угроза нарастала периодически, начиная с Боснийского кризиса и завершившись общеевропейской войной в августе 1914.
В моменты кризисов повышалась нервозность сотрудников разведки и возрастали их штаты, но стиль работы существенно не менялся. Тем не менее, происходил определенный переход количества в качество: интенсивность разведывательных мероприятий и противостоящих им действий контрразведки неуклонно повышались.
Обычной практикой была засылка офицеров генерального штаба на военные маневры потенциального противника — делалось это с официального согласия последнего или без оного. Нелегальные попытки нередко вызывали скандалы — обычно негромкие и не доходившие до официальных арестов.
Штабы приграничных военных округов, их частей и соединений старались приглядывать за своими непосредственными соседями, обычно используя мелких агентов из местного населения. Иногда, впрочем, какой-нибудь штабной писарь или даже швейцар или уборщица поставляли за границу очень важную информацию, доступную далеко не каждому штабному офицеру.
Эпизодически возникали отдельные особо ценные агенты, успешно действовавшие годами — типа того же Гримма, а ниже мы приведем красочные истории разоблачений еще нескольких. Сохранялись в целости, разумеется, и другие, так никогда и не разоблаченные, но про таких счастливчиков почти ничего не известно — в знаменитости они не выходят. Спецслужбы обычно не считают нужным делиться секретами прежних сотрудников, надежно служивших и благополучно отошедших от дел; пример генерала Батюшина характерен в этом отношении. Самих же подобных ветеранов, в свою очередь, редко тянет на откровенные признания.
К 1914 году у России числился единственный постоянный агент, годами действовавший на австро-венгерской территории — знаменитый «Агент № 25».[404] Вот он-таки так и остался неразоблаченным, прекратив сотрудничество с русскими прямо накануне войны, и даже истинное имя его по-прежнему никому не известно. К различным аспектам его деятельности мы будем неоднократно обращаться.
Серьезных разведывательных сетей в противоположном стане, грамотно руководимых легальными или нелегальными резидентами, тем более не существовало: их либо так и не успели развернуть к началу Первой Мировой войны, либо они быстро разваливались в результате провалов.
Примерно так же обстояли дела и у австрийцев.
В Европе тогда еще стоял, как однажды выразился Илья Эренбург, девятнадцатый век, хотя в календарях уже давно числился век двадцатый.[405]
В головах же немолодых генералов нередко правили реалии еще более ранних времен, когда, например, шпионское похищение плана крепости могло иметь важный практический смысл!
Идеологические разногласия в тогдашней Европе сильно преувеличены позднейшей пропагандой. Европейский мир по-прежнему дышал спокойствием и становился, казалось бы, все более доброжелательным и цивилизованным…
Ни ужасы многолетней Первой Мировой войны, ни социальные потрясения, разразившиеся к ее концу, не могли тогда пригрезиться и в кошмарном сне!..
В подобной обстановке текущая разведывательная работа тем более оставалась уделом неуемных авантюристов, а руководящие ею офицеры-профессионалы (в армии и в полиции) лишь пытались более или менее стойко соблюдать хоть какие-то нормы приличий в атмосфере всеобщей продажности.
«Поэтому неудивительно, что число негласных агентов ГУГШ[406] к 1914 г. на Западе исчислялось единицами».[407]
Особое значение, ввиду слабости разведывательных сетей, приобретала деятельность военных атташе.[408]
Российскими военными атташе в Вене состояли: с мая 1900 по май 1905 полковник Владимир Христианович Рооп (1865–1929), с июня 1905 по сентябрь 1910 года полковник Митрофан Константинович Марченко (1866–1932).
В октябре 1910 на смену последнему прибыл полковник Михаил Ипполитович Занкевич (1872–1945), который еще раньше, с ноября 1903 по январь 1905 уже служил в Вене — помощником Роопа; в промежутке, в 1905–1910 годах, Занкевич был военным атташе в Румынии.[409]
Все трое делали успешные карьеры и вышли позднее в генералы. Все трое после Гражданской войны эмигрировали и умерли в Париже.
Но деятельность военных атташе всегда оказывалась в особенно нелегком положении: они находились под неусыпным присмотром контрразведки страны пребывания.
Мы уверены, что многим читателям (не профессиональным разведчикам, разумеется, сытым всем этим по горло) приходилось воображать себя в роли секретных агентов. А теперь попробуйте-ка вообразить себя в роли секретного агента, о котором все окружающие знают, что он (или она) — секретный агент! Вот в такой-то ситуации и пребывают постоянно военные атташе!
Можно ли, например, кого-нибудь успешно завербовать, находясь в таком положении?
Конечно можно, но только если этот кто-нибудь очень жаждет, чтобы его (или ее) завербовали!
А много ли может быть толку от подобных желающих?
В этом нужно очень сомневаться: предлагающий свои услуги, обычнее всего, просто хочет подзаработать, не имея ничего ценного на продажу. Хуже того, он может оказаться провокатором, ведущим дело к скандальному разоблачению шпионской деятельности атташе. Еще хуже: его информация может выглядеть ценной, но оказаться ложной — специально поставленной потенциальным военным противником для обмана противоположной стороны.
Не случайно поэтому, что когда в 1909 году ГУГШ России, ведавшее с тех пор руководством разведки, опрашивало военных атташе, считают ли они полезным сотрудничество с нелегальными агентами в стране пребывания, то многие — в их числе и Марченко! — ответили сугубо отрицательно![410]
Марченко писал: «негласной разведкой должны заниматься специально подготовленные офицеры Генерального штаба, которые /…/ проживали бы за границей под видом совершенно частных лиц для организации и руководства негласной разведкой», но тут же признавал: «кадровых офицеров, пригодных для этой деятельности, пока не существует».[411]
