пошел на эту уступку истории и Галифаксу с оговоркой: «Крайне маловероятно, что он сделает подобное предложение»[377]. Однако Галифакс был преисполнен решимости остановить Черчилля, не дать ему отказаться от обязательств, принятых накануне, и навечно связать итальянское письмо с общеевропейской мирной стратегией. Протоколы заседания показывают, что Галифакс высказался откровенно: «Министр иностранных дел сказал, что хочет задать следующий вопрос. Предположим, французская армия будет разбита и герр Гитлер предложит условия мира. Предположим, французское правительство ответит: „Мы не можем в одиночку принимать предложение, сделанное Франции. Вы должны заключить договор со всеми союзниками“. Предположим, герр Гитлер, желая закончить войну по причине осознания собственных внутренних слабостей, предложит мир Франции и Англии. В такой ситуации готов ли премьер-министр обсуждать эти условия?»[378]
Поразительно конфронтационное заявление лорда Галифакса! А ведь эти слова мы читаем лишь в пересказе секретаря Бриджеса! Галифакс записал в дневнике: «Я считал, что Уинстон несет ужасающую чушь, и Гринвуд вместе с ним. Послушав их какое-то время, я сказал все, что думаю о них, добавив, что если они действительно так думают и придерживаются таких взглядов, то наши дороги расходятся»[379].
Если бы Бриджес был более верным слугой истории, то какой диалог мы сегодня читали бы? Поскольку этого не произошло, мы можем лишь предполагать, как развивалось обсуждение.
Уинстон: Виконт Галифакс, как я сказал вчера, предлагаемое вами обращение не просто тщетно, но еще и подвергает нас смертельной опасности.
Галифакс: СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ НАС ПОДВЕРГАЮТ РОМАНТИЧЕСКИЕ ФАНТАЗИИ О СРАЖЕНИИ ДО ПОБЕДНОГО КОНЦА!!! Что есть «конец», как не разрушение всего?! Нет ничего героического в продолжении войны, которую можно прекратить. Нет ничего даже отдаленно патриотического в смерти или в славе, если смерть становится неизбежной. Нет ничего бесчестного в попытке прекратить войну, которую мы явно проигрываем!
Уинстон: Европа еще…
Галифакс (перебивая его): ЕВРОПА ПОТЕРЯНА! Потеряна! И прежде чем наша армия окончательно погибнет, у нас еще есть время, чтобы путем переговоров добиться для себя наилучших условий. Гитлер не заинтересован в том, чтобы настаивать на невыполнимом. Он сознаёт собственные слабости. Он поведет себя разумно.
Уинстон (неспособен дальше вести этот разговор): Когда же вы, наконец, усвоите урок?! Скольких еще диктаторов вы будете пытаться умиротворить – Господи Боже! – прежде чем поймете… Невозможно урезонить тигра, когда ваша голова в его пасти!
Галифакс: Премьер-министр, я должен это зафиксировать! Если вы стремитесь только к войне до победного конца и не готовы обсуждать условия мира, если Гитлер их предложит, то вы должны знать: наши пути расходятся!
Пути расходятся?
Черчилль отлично знал, что отставка Галифакса в такой момент стала бы катастрофой. Лишенный его сдерживающего влияния, премьер-министр, которого многие все еще считали «ястребом», почти наверняка столкнулся бы с вотумом недоверия со стороны Палаты и на голосовании проиграл бы. Вся консервативная партия раскололась бы на сторонников и противников мирного договора. И сейчас Черчиллю нужно было не только найти разумный аргумент (патриотический и убедительный), но и принять решение, от которого зависела судьба его премьерства. В дневнике Галифакс записал, что Черчилль удивил и смягчил его[380], сказав, что он не присоединится к Франции и не станет просить о мире, но если ему сообщат, что условия перемирия предложены, он будет готов рассмотреть их[381].
Это был зенит власти и влияния Галифакса: ему удалось склонить несгибаемого лидера на свою сторону. От риторических речей о победе любой ценой Черчилль перешел к серьезному рассмотрению возможности мирных переговоров и даже к рассуждениям о том, когда (а не если) такие переговоры могут иметь место.
Когда Уинстон капитулировал перед Галифаксом, военный кабинет быстро принял решение: французам следует написать, что Англия согласна обратиться к Италии, чтобы поддержать дух Франции и потому что «мы слышали, что президент Рузвельт поддерживает вышеупомянутое обращение. Если бы мы продолжали настаивать на своем, это лишь осложнило бы ситуацию и снизило вероятность получения положительного ответа от президента Рузвельта»[382].
Когда заседание закончилось, одержавший победу, но измученный лорд Галифакс попросил Черчилля о личной встрече в саду дома № 10 по Даунинг-стрит. Выходя из зала заседаний, он признался Кадогану: «Я больше не могу работать с Уинстоном»[383]. На что Кадоган ответил: «Чепуха! Его фанфаронство наскучило тебе так же, как и мне, но не следует совершать глупости под влиянием момента»[384].
В The Holy Fox («Святом лисе») Робертс пишет: «Гипербола, которая так укрепила народный дух в 1940 году, казалась Галифаксу чрезмерно мелодраматичной, пригодной лишь для публичных радиовыступлений. Он слышал такие речи всю свою политическую жизнь, и они казались ему опасным позерством, лишний раз доказывающим отсутствие здравого смысла у Черчилля… Галифакс прекрасно понимал, что неминуемая бойня положит конец Британской империи и британскому образу жизни. Он – скорее всего, ошибочно – полагал, что все это можно предотвратить»[385].
Встретившись с Черчиллем в саду, Галифакс вновь пригрозил отставкой, но Уинстон рассыпался в извинениях и комплиментах[386].
Угрозы Галифакса возымели желаемое действие – по крайней мере, на текущий момент. Он вернулся в министерство иностранных дел. За чаем он рассказал о встрече Кадогану, и тот сказал, что надеется, что Галифакс не поддастся раздражению, которое всем хорошо знакомо, а прежде чем что-то предпринять, посоветуется с Невиллом. Галифакс согласился и заверил Кадогана, что он не из тех, кто принимает важные решения в спешке[387].
На Даунинг-стрит слухи о напряженном заседании распространились очень быстро. Джок Колвилл записал в дневнике: «Кабинет судорожно оценивает нашу способность вести войну в одиночку в подобных обстоятельствах. Есть признаки того, что Галифакс находится в пораженческом настроении. Он говорит, что наша цель теперь не сокрушить Германию, а сохранить нашу цельность и независимость»[388].
В 19:00 собрался комитет обороны, чтобы обсудить последние известия из Франции. Черчилль назвал положение британского экспедиционного корпуса еще более отчаянным, сказав, что единственный выход – это с боями пробиваться к побережью, стараясь нанести противнику как можно большие потери[389]. Британия, добавил Черчилль, не виновата в таком положении, поскольку делала все возможное, чтобы поддержать союзников. Он подробно описал все промахи французских военных и слабость бельгийцев, за что «теперь расплачивается» Британия. Именно это и привело к катастрофе, с которой столкнулась армия[390].
Когда заседание завершилось. Черчилль получил новые тяжелые известия. Генерал-майор сэр Эдвард Спирс подтвердил, что король Бельгии телеграфировал начальнику генерального штаба и наделил его полномочиями обратиться к немцам с запросом условий перемирия. С полуночи с 27 на 28 мая бельгийцы объявляют прекращение
