Читаем без скачивания В доме Шиллинга - Евгения Марлитт

— Объ этомъ я еще поговорю съ докторомъ, — сказала она быстро, — или, что еще лучше, мы, ухаживающіе, должны условиться между собой о перемѣнахъ… Въ дни страха и горя я была черезчуръ эгоистична и принимала предлагаемыя мнѣ жертвы — теперь это должно кончиться. Я не могу допустить, — легкая краска быстро залила все ея лицо, — чтобы вы продолжали ухаживать за больнымъ…

— Значитъ, капризы, какъ я справедливо и предположилъ, — холодно прервалъ онъ ее.

Она выпрямилась. Онъ коснулся больного мѣста въ ея душѣ, мѣста, гдѣ тихо дремало раскаяніе, готовое пробудиться при каждомъ звукѣ. Да, нѣкогда, во время прекрасныхъ дней счастливой безоблачной жизни она была капризна и своенравна! Всѣ эти покойники, портреты которыхъ наполняли оконную нишу, боготворили и баловали ее, и она въ минуты дурного расположенія духа заставляла ихъ порядкомъ страдать.

— Опасность миновала, и злые духи снова возвратили свою власть, — продолжалъ онъ. — Вы хотите меня заставить страдать, какъ вы привыкли это дѣлать съ бѣдными душами окружавшихъ васъ. Но вы не должны забывать, что имѣете здѣсь дѣло съ неповоротливымъ нѣмцемъ — мы не привыкли къ капризамъ пикантныхъ воздушныхъ созданій и стараемся узнать причины… А потому я позволю себѣ еще разъ спросить: «за что меня изгоняютъ?»

Она ясно видѣла, что онъ не имѣлъ ни малѣйшаго подозрѣнія о побудительныхъ причинахъ къ тому. Онъ чувствовалъ себя чистымъ въ своихъ намѣреніяхъ, и ему въ голову не могло придти, что его пребываніе въ комнатѣ больного будетъ перетолковано въ дурную сторону. Онъ все приписывалъ ея капризамъ, и эта несправедливость раздражала ее, однако ея необузданная гордость, всегда ожесточавшая ее въ подобныхъ случаяхъ, не допустила ее оправдываться и теперь. Злая высокомѣрная черта, характеризовавшая даму въ фiолетовомъ бархатномъ платьѣ, появилась такой же непріятной и отталкивающей вокругъ рта дочери.

— Я только что сказала, что мнѣ непріятно принимать дальнѣйшія жетрвы, — возразила она монотоннымъ холоднымъ голосомъ, не глядя на него.

Онъ порывисто отошелъ отъ стола.

— Я могъ бы вамъ возразить, что Феликсъ поручилъ своего ребенка столько же моимъ какъ и вашимъ попеченіямъ, а тамъ гдѣ есть обязанность, не можетъ быть рѣчи о жертвахъ, — мы оба только исполняемъ данное слово, — сказалъ онъ, посмотрѣвъ на нее черезъ плечо. — Потому я до сихъ поръ смотрѣлъ на эту комнату, — онъ указалъ на комнату больного, — какъ на нейтральную почву, на которой мы дѣйствовали единодушно, и еслибы я опасался, что мое удаленіе принесетъ Іозе малѣйшій вредъ, я бы ни на шагъ не сдвинулся съ своего мѣста, будьте въ этомъ увѣрены! Но я знаю, что ребенка хорошо охраняютъ, и потому ухожу!

— Вы уходите въ гнѣвѣ, - сказала она поблѣднѣвшими губами, но стояла на томъ же мѣстѣ, точно ея стройная фигура превратилась въ мраморъ, — она не сдѣлала никакого движенія, чтобы удержать его, и голосъ ея звучалъ настойчиво и раздраженно.

— Да, я сердитъ, но больше на себя за свою довѣрчивость, которая поставила меня въ унизительное положеніе… Я уже слыхалъ изъ вашихъ устъ злыя слова, вы наградили меня презрѣніемъ, не имѣя ни малѣйшаго понятія объ истинномъ положеніи дѣла.

Она вспомнила о своемъ безпощадномъ замѣчаніи въ мастерской и, отвернувшись отъ него, начала передвигать и переставлять разныя бездѣлушки на письменномъ столѣ.

— Ваше убійственное сужденіе о несчастныхъ неграхъ, возмутившее меня недавно до глубины души, до сихъ поръ еще звучитъ въ моихъ ушахъ, — продолжалъ онъ непреклонно, но я измѣнилъ свое мнѣніе о васъ, когда я увидѣлъ ваше великодушіе и самоотверженіе въ отношеніи къ женѣ вашего брата, вашу нѣжность и безграничную любовь къ его дѣтямъ. Въ вашей душѣ борятся двѣ силы: великодушная благородная натура и вредные результаты воспитанія. Подъ вліяніемъ послѣднихъ обнаруживающихся въ измѣнчивости вашего настроенія, вы и меня заставляете страдать, но въ другой разъ этого не случится, — у меня нѣтъ наклонности къ рабскому подчиненію.

Онъ поклонился и пошелъ въ комнату больного. Тамъ онъ подошелъ къ постели, — Дебора удалилась изъ комнаты еще при входѣ доктора, — и дама, изъ оконной ниши украдкой наблюдавшая за нимъ, видѣла, какъ низко наклонился онъ надъ спящимъ ребенкомъ. Онъ положилъ на минуту свою красивую изящную руку на лобъ ребенка и потомъ черезъ дѣтскую вышелъ изъ нижняго этажа.

Донна Мерседесъ прислушивалась къ его удалявшимся шагамъ, какъ будто хотѣла хорошенько запомнить этотъ звукъ, такъ какъ она никогда больше не услышитъ его въ этихъ комнатахъ. Она сейчасъ выслушала такія слова, какія никогда не касались избалованнаго, привыкшаго къ лести слуха всѣми воспѣваемой испанской красавицы… А между тѣмъ она была виновата только въ томъ, что не сдержала своего справедливаго гнѣва и раздражительности, — но развѣ она когда-нибудь считала за нужное быть съ мужчинами любезнѣе, чѣмъ она была теперь?…

Ея женихъ, набобъ Южной Каролины, самый высокомѣрный и надменный изъ всѣхъ плантаторовъ, въ дѣйствительности былъ ея рабомъ, — когда она ему улыбалась, для него свѣтило солнце, когда она сердилась, для него наступала мрачная ночь.

Она поспѣшно удалилась изъ оконной ниши и, опустившись на колѣни передъ кроваткой Іозе, спрятала пылавшее лицо въ свѣжихъ простыняхъ.

22

Прошло нѣсколько дней. Выздоровленіе маленькаго Іозе медленно, едва замѣтно подвигалось впередъ, онъ лежалъ въ подушкахъ слабый и безсильный и попрежнему надо было избѣгать всякаго шума и сильнаго свѣта, такъ велика была слабость ребенка. Поэтому около комнаты больного все еще ходили на цыпочкахъ, въ переднемъ саду не зажигали газа и передъ домомъ съ колоннами настлали новой соломы.

Донна Мерседесъ болѣе же не видала хозяина дома.

Тотчасъ послѣ его ухода вечеромъ явилась на его мѣсто Анхенъ, чтобы помогать ей ухаживать за больнымъ, и была принята безъ возраженія.

Молчаливая, тихо двигавшаяся дѣвушка, какъ нельзя лучше годилась для этого. Ея молодое, необычайно мрачное лицо точно просвѣтлѣло съ тѣхъ поръ, какъ она переступила порогъ большого салона, чтобы оставаться тамъ день и ночь. Іозе полюбилъ ее, да и донна Мерседесъ привыкла къ дѣвушкѣ, которая говорила только тогда, когда ее спрашивали и никогда не смотрѣла на нее пытливо и пристально. Совершенно отдавшись своей обязанности, она, казалось, никогда не нуждалась въ отдыхѣ и никогда не высказывала потребности освѣжиться, подышать свѣжимъ воздухомъ… Она была только въ высшей степени чувствительна къ каждому, даже самому незначительному, шуму, раздавшемуся въ глубокой строго соблюдаемой тишинѣ нижняго этажа. Тогда казалось, что вся душа дѣвушки сосредоточивалась въ слухѣ, такъ напряженно и неподвижно прислушивалась она, иногда по нѣсколько минутъ… иногда она вдругъ, какъ вкопаная, останавливалась среди большого салона, — затаивъ дыханіе, склонившись впередъ всѣмъ корпусомъ, устремивъ пылающій взглядъ на стѣну, возлѣ которой стояла софа съ зелеными подушками, эта всегда молчаливая, умѣющая владѣть собой дѣвушка стояла тогда, какъ подстерегающая кошка, которая слышитъ мышь и готовится кинуться на ничего не подозрѣвающую жертву, какъ только исчезнетъ раздѣляющая ихъ преграда.

Люсиль, которая однажды застала дѣвушку въ такомъ положеніи, утверждала, что она сумасшедшая, и старалась избѣгать ее. Маленькая женщина и безъ того теперь рѣдко приходила въ нижній этажъ — ей было досадно, что такъ долго соблюдаютъ «разныя церемоніи»; у мальчика ничего больше не болитъ, а кругомъ него все еще ходятъ на цыпочкахъ и говорятъ шопотомъ; а когда она давала бѣдному полуголодному мальчику какое-нибудь лакомство, ее бранили, какъ будто бы она хотѣла его отравить.

О томъ, что произошло между донной Мерседесъ и хозяиномъ дома она и не подозрѣвала. Она находила вполнѣ понятнымъ, что онъ вернулся въ свою мастерскую и углубился въ свое дѣло, чтобы наверстать потерянное въ послѣднія недѣли время, и ее сердило только то, что у него ни для чего другого не было ни глазъ, ни ушей. Онъ стоитъ, точно вкопаный, передъ своимъ мольбертомъ, говорила она, и взглядъ брошенный имъ на нее, когда она одинъ разъ забралась въ зимній садъ, чтобы заглянуть оттуда черезъ стеклянную дверь въ мастерскую, былъ далеко не любезенъ.

Чтобы избавиться отъ «выглядывавшей изъ всѣхъ угловъ скуки» она продолжала забавляться въ своихъ комнатахъ танцами. Маленькая Паула разсказывала, что у мамы крылья, какъ у ангела въ книжкѣ Іозе, что она ходитъ «безъ чулокъ», и на ея платьяхъ все золото и серебро…

При этомъ тамъ укладывались и отсылались большіе ящики «съ старомодными туалетами», которые берлинская модистка должна была исправить и передѣлать… Люсиль теперь часто уходила изъ дома со своей служанкой и никогда не возвращалась безъ того, чтобы вслѣдъ за ней не приносили изъ магазиновъ множества свертковъ. Она покупала матеріи, модные уборы и все, что ей нравилось и относилась къ цѣнѣ съ полнѣйшей небрежностью богатой землевладѣлицы, располагающей тысячами.