В поисках разумного объяснения Эбби пришла к выводу, что дело было не столько в его улыбке, сколько в его способности ее понять. Она с самого начала их знакомства почувствовала некую связь между ними, узелок, который завязался накрепко и теперь может быть только разрублен… И никакие его цинические замечания, ни его грубые шутки, ни пренебрежительное отношение ко всему на свете, ни презрение к морали и приличиям не могли ослабить этот узелок. Он мог приводить ее в бешенство, мог шокировать, мог обидеть, но все равно она чувствовала странное родство с этим человеком.
Эбби сказала ему, что не уверена, любит ли она его; однако сказала так вовсе не из-за неуверенности в своих чувствах, но от страха перед откровенным признанием самой себе, что любит его, как бы он ни поступил и кем бы ни оказался. Наверно, будь она гимназисткой в возрасте Фанни, она потеряв голову бросилась бы в его объятия и целый мир для нее ничего бы не значил. Но в двадцать восемь лет женщина уже не может вдруг взять и отбросить все свое воспитание и все свои представления о должном и нужном. И есть еще долг перед своей семьей. Майлз Каверли не признавал семейственности, и Эбби, к своему ужасу, вовсе не была этим шокирована, а скорее почувствовала к нему зависть – и к его свободе…
Неужели ее влекло к Майлзу только неистребимое желание всегда поступать наперекор, за что ее часто упрекала еще покойная матушка? Но холодно проанализировав свое состояние, Эбби пришла к выводу, что это не так. Если бы она просто начала выкидывать коленца, это не нашло бы никакого отклика в душе Майлза. Он вовсе не был бунтарем по натуре. Бунтари всегда пытаются исправить то, что, по их мнению, дурно в старшем поколении. Но Майлз Каверли не принадлежал к таким людям. Его не вдохновляли идеи переустройства мира и перевоспитания людей по его собственному разумению. Он лениво и пренебрежительно принимал все законы, установленные в цивилизованном обществе, и с добродушной усмешкой говорил о том наказании, которое он понес по милости этого самого общества. Он вовсе не отвергал условности; до тех пор, пока они не мешали ему действовать, он готов был к ним приспосабливаться; когда же они препятствовали ему, он переступал через правила, но при этом добродушно соглашался с обвинениями в свой адрес, не обращая большого внимания ни на хулу, ни на похвалу…
Конечно, такое отношение к жизни было совершенно чуждым Вендоверам. И Эбби пыталась убедить себя, что просто страдает той же подростковой увлеченностью, как ее племянница, и от которой излечится столь же быстро и легко. Но аргументы были против нее – она уже давно не подросток, и ее теперешнее состояние слишком отличалось от ее давней, еще полудетской влюбленности, которую Эбби прекрасно помнила. Подобно Фанни, она тогда потеряла голову от смазливого лица одного молодого человека и автоматически приписала его обладателю всевозможные превосходные качества; и теперь было только удивительно вспоминать, насколько быстро папаша Эбби ниспроверг этого юношу с воображаемого пьедестала, на который его Эбби воздвигла. Однако теперь она не помещала Майлза Каверли ни на какой пьедестал – это была фигура, совершенно непригодная для помещения на приподнятые места. Было невозможно объяснить, например, той же Селине, что внезапный взрыв хохота Эбби вызван воспоминанием о какой-то его шутке… Нет, с самого начала Майлз Каверли предстал перед Эбби безо всяких прикрас, но все его грехи, вместе взятые, мало что значили для нее, как и его грубоватое, рубленое лицо. И если она выйдет за Майлза, то с открытыми глазами, с полным пониманием того, что все без исключения члены ее семьи ополчатся на этот брак…
Это был невероятно сложный вопрос, и безостановочно вращающиеся в ее мозгу мысли ни на шаг не приближали ее к решению.
Но никто не мог бы заподозрить ее в таких душевных переживаниях, когда она вышла вечером в четверг к гостям, собравшимся на раут. При взгляде на ее открытое лицо никто не мог бы сказать, что она претерпевает муки любви. Она настолько хорошо владела собой, что на вопрос леди Виверхэм, скоро ли следует ждать возвращения мистера Каверли в Бат, Эбби с улыбкой отвечала:
– Ох, не знаю, мэм! А ведь нам его как-то не хватает, правда? Моей сестре он, надо сказать, кажется слишком свободным в поведении, но я нахожу его очень забавным. Никогда не знаешь, что он скажет в следующий момент!
– Нет, молодая леди не может так говорить о мужчине, по которому она сохнет! – так прокомментировала это леди Виверхэм миссис Энкрам. – Ни румянца, ни всезнающего взгляда… Так что думаю, у них были просто случайные встречи, что-то мимолетное, не более того.
Если насчет Эбби гости сошлись во мнении, что с нею все в порядке, то Фанни все признали какой-то грустной и выглядящей неважно. Но когда миссис Грейшотт спросила у нее, как она себя чувствует, та лишь пожаловалась на легкую головную боль.
– Только не говорите ничего Эбби, мэм! – попросила девушка. – Не надо портить ей вечеринку, ведь голова у меня болит только чуть-чуть! Вы же сами понимаете, что это такое – принимать много гостей сразу. Как заранее ни планируешь, все потом идет по-своему, и тогда только успевай поворачивайся!
Верно, Фанни была занята большую часть того дня, но ни усталость, ни даже легкая головная боль при других обстоятельствах не помешали бы ей веселиться. Нет, она столкнулась с мучительной проблемой. Она страшилась неведомого, боялась, что и в Шотландии, куда Стэси предлагал ей уехать, ей придется мучиться от неразрешимых вопросов и затруднений… Немудрено, что, настроение у Фанни было подавленное. Когда Селина защебетала о предстоящей зиме с ее развлечениями, а потом о весенних нарядах, Фанни чуть было не ударилась в слезы. Фанни неотвязно думала о том, каково бы ей было расстаться со Стэси, и словно чтобы загладить свою вину перед ним, она все подстегивала и подстегивала свое желание бежать с ним и обручиться немедленно, чтобы сдержать свои обещания до конца. Беда была лишь в том, что с момента их тайного свидания в аббатстве у них не было возможности перемолвиться и единым словом наедине. И Фанни пыталась себя уверить, что нет ничего страшного в ее отъезде из дому. Ведь она уже однажды гостила у дяди Джеймса и тети Корнелии целый месяц и хотела вернуться в Сидни-Плейс только сперва, ну, может быть, на недельку. А потом она привыкла, и все пошло замечательно. И уж если она смогла жить месяц с суховатым, скучным дядей и его неприятной женой, то уж жить вместе со Стэси в Шотландии ей очень скоро поправится – ведь она его обожает!
И сердечко Фанни запрыгало в груди, когда она заметила Стэси, отвешивающего поклон Селине и склоняющегося над ее рукой. Ах, как он был красив! Как элегантен! Как просты и отточенны были его манеры и как умело он кланялся! На его фоне все остальные мужчины в комнате казались неуклюжими и неотесанными. Фанни ощутила острую гордость за него, своего избранника, и даже стала про себя удивляться, как это она могла колебаться – бежать с ним или нет…
