кто мог бы представлять старообрядцев. Да вот беда — нет такого человека. И быть не может. Они очень сильно разобщены. Множество общин. С кем-то получится договорится, а с кем-то и нет. Те же беспоповцы вполне себе живут и менять свою жизнь не спешат. Им новые попы без надобности. Да и в отдельных общинах такие священники, что лучше бы там не было никаких.
— И как они видят решение этого вопроса?
— Им нужно время, чтобы договорится между собой. Хотя бы среди тех, кто готов. Но речи тут обо всех не будет.
— Сколько? Какая доля старообрядцев готова сесть за стол переговоров?
— Пока сложно сказать. Нужно время. Сейчас мы можем лишь гадать.
— Я готов дать им время. Но под гарантии.
— Какие же?
— Пока они пытаются договориться промеж себя, они поклянутся именем Всевышнего и своим спасением не участвовать ни в каких делах против царя или державы. А буде то увидят или уличать — доносить немедленно. Особливо касаясь своих шалунов и каких иноземцев, что мутят воду.
— Это… сложно.
— В чем же сложность? Если они готовы сесть за стол переговоров, то этим они признают Петра своим царем. А значит и попытки его свергнуть или навредить державе его им не с руки. Разве не так?
— Так да не так. Как я уже сказал — они очень неоднородны.
— И что ты предлагаешь делать мне? Ждать до второго пришествия, пока они сговорятся? Может это через год случится. А может и через сто. Нет. Так дело не пойдет. Сам же видишь — за тридцать лет три раза выходили против. В любую заварушку супротив царя лезут.
— Не все же.
— А кто лезет? Ты назовешь общины?
Голицын замолчал.
— Пускай назовут общины, которые принимали участие в делах 1682, 89 и 98 годов. Остальным я дам пять лет на то, чтобы промеж себя сговорится.
— А что будет с теми, кого они назовут.
— Сам то как думаешь? — холодно произнес царевич.
— Там же женщины и дети. И далеко не все участвовали.
— И как ты хочешь, чтобы я с ними поступил? Понял и простил?
— Почему нет?
— Мне кажется мы начинаем ходить по кругу. Какая моя цель в этой ситуации? Прекратить раскол, который есть сильная внутренняя слабость. Ради этого я готов пойти на самые крайние меры. Потому что я — человеколюбивый христианин. И понимаю, что в случае если кто-то из этих общин все-таки преуспеет устроит в России Смуту, то погибнут люди. Много больше людей, чем всех старообрядцев вместе взятых. Наших людей. Эта ситуация — выбор из двух зол. Или сейчас тысяча, или потом миллион. Кого жальче? Да всех жалко! Только там тысяча, а там миллион.
— Это я понимаю. Смута… страшное было время.
— Вот. Но я, как я говорил уже, человеколюбивый христианин, и убивать не хочу. Поэтому ищу пути примирения. Я разве многого прошу? Чтобы все сели за стол переговоров и договорились. Уступая друг другу, как и положено христианам.
— Много. Не всех захотят.
— Так дайте мне списки тех, кто не захочет.
— И ты их убьешь.
— Да. Хочешь — продам в рабство. Туркам. Это будет лучше?
— Они на это не пойдут.
Алексей помолчал.
Прикрыл глаза, массируя веки.
— Ну хорошо, — не открывая глаз, произнес он. — Есть еще один вариант. Каждый, кто не желает договариваться и примирятся, сможет уехать из России.
— Куда?
— Куда угодно. Хоть в само пекло! — раздраженно рыкнул царевич. — Впрочем, это наши люди. А России пора обзаводится заморскими колониями. Почему не туда?
— Колониями? — удивился Голицын.
— России нужен флот. Живой, крепкий флот. А если перед ним не будет стоять насущных задач, то он оживать будет только перед войнами. Вечно находясь в загоне. Единственной разумной целью, оправдывающей существование большого и сильного флота, который не будет висеть гирями на ногах, является колония. Осталось только понять — как ее получить. Полагаю, что где-нибудь в Атлантике.
— Это интересно, — подался вперед Голицын.
— Я думаю не будет больших сложностей отправить их туда в качестве переселенцев. Да, это риск. Ведь с ними духовный раскол не преодолен. Однако они окажутся исключены из политической жизни вокруг Москвы. Физически. Отчего поводов для вражды не станет. А там уже может и договоримся. Время не будет так поджимать.
— Полагаю, что этот вариант устроит всех.
— Не всех. Меня он не устраивает. Это наши люди. И я не хочу, чтобы они уезжали. У нас тут и так рабочих рук не хватает. Но я пойду на эту уступку, если иначе нельзя. Если это позволит избежать кровопролития.
— Да, это славный исход для кризиса. У тебя уже есть мысли о том, где будет колония?
— Здесь важно не ошибиться. Очень много факторов. С одной стороны — чем ближе, тем лучше. Но Новый свет весь занят, как и Северо-запад Африки. Так что, скорее всего, что-то ближе к экватору в Африке. Там масса всего интересного и ценного. Но, вместе с тем, и экваториальные болезни вроде малярии и прочей дряни. Тяжело нашему человеку в тех краях. Я, правда, догадываюсь, как это все лечить. Слышал краем уха. Но все равно — рискованно. Поэтому, я все больше склоняюсь к тому, чтобы как эта война закончится, отправить в те края исследовательскую экспедицию.
— Это очень здравая мысль, — покивал Голицын.
— Ну или купить колонию у кого-нибудь. Улучшить момент и влезть со своим свиным рылом в калашный ряд. Дальше — больше. У нас же куча казаков. Вот сидят они на Днепре и Дону с Волгой. Что им там делать? На крымских татар ныне мы нашли управу. Так что, мыслю, надо эти казачьи общины переселять. Кого на Кавказ, кого в Сибирь, а кого и колонии. Закон о казачьей службе сейчас в разработке. Им будут даны серьезные привилегии. Но при условии проживания на беспокойной границе. Казаки, живущие далее ста верст от такой границы на постоянной основе, будет лишаться своих привилегий. По границам они люди весьма славные. А вдали от них — смутьяны и шалуны. Само собой — все переселенцы, что старообрядцы, что казаки, поедут при полной поддержке державе. Мы и переезд оплатим, и поддержим всем необходимым, чтобы обжиться на новом месте.
— Интересно… — Василий Васильевич прям крепко задумался.
Перед ним поставили блюдо.
Но он никак не отреагировал.
— Только не говори, что ты тоже захотел поехать, — хмыкнул царевич, вырывая его из задумчивости.
— Куда мне с моим здоровьем-то, — махнул он рукой. — Нет. Просто создание колонии действительно позволит решить вопрос с недовольными и нежелающими договариваться
