рука уже вылетела в боковом ударе, но попала не в голову оппоненту, а в крепкое плечо. Это даже не укус комара, успел подумать я перехватил его правую руку соей правой и всадил свою левую ногу Рошкалю в печень. Мальчишка охнул и согнулся. И тут ему в подбородок прилетел мой апперкот правой. Открывшийся было рот со страшным клацаньем захлопнулся. По моей спине пробежали мурашки, но свой натиск я не ослабит. Сразу за апперкотом в голову Рошкаля прилетел короткий хук слева и сразу же справа. Потом я чуть отступил и отработал по нему быструю серию из пяти прямых ударов прямо в переносицу. Рошкаль присел и вытянул вперёд руки, словно слепой или словно пытаясь меня схватить.
Прыгая из стороны в сторону, я продолжал смещаться с линии возможной атаки. Мне казалось, что он сейчас просто кинется на меня, как бык. Я уже хотел было дать ему в ухо с ноги, он как раз наклонил голову совсем низко, но что-то меня остановило. Я вдруг не увидел, а почувствовал, как под ним растекается лужа крови.
— Нихрена себе, — сказал кто-то из толпы. — Он ему всё лицо расхерачил.
— Зря ты ему дал руки забинтовать, Кот.
— Он боксёр, дурак, — проговорил «старший». — Если он руки сломает ему больше не боксировать. понимать надо. Женя сам захотел его наказать. Ну… Не получилось. Бывает. Другой раз получится, правда Жень?
Кот шагнул в нашу сторону и я машинально отпрыгнул, сместившись, держа руки у подбородка.
— Да, ладо тебе, пацан. Всё уже. Да, Женя? Или отпи*дить его? Этого нехилого Дряхлова.
— Не надо прохрипел поверженный мной противник. Пусть живёт пока. Помахаемся ещё. Сука! Он мне нос сломал!
Я, пользуясь моментом, прошёл живую стену и, кипя адреналином, поскакал вниз по лестнице к семнадцатому дому, а потом бегом мимо школы. Меня аж подбрасывало. Наверное, если бы сейчас прыгать, я бы перепрыгнул планку на полутора метрах. Так меня «колбасило».
Пацаны встретили на той же детской площадке крутясь на той же карусели. Они не переживали за своего собрата, попавшего в жернова уличной репрессивной машины. Собрат провинился и его за это били. Били те, кто сильнее. Это был закон улицы. Слабый должен был терпеть. А то, что я обещал набить рожу Рошкалю, так это была просто бравада, как они думали.
— Ну, чо, сильно досталось? Или убежал? — спросил Славка.
— Да, нет! Отпи*дошил его, да и всё. — сказал я, поколачивая зубами.
Меня трясло, как отбойный молоток. Давненько я так не наполнялся адреналином. Надо драться. Повезло мне сейчас, что Рошкаль понадеялся как каратист на один сильный удар. Со мной такие шутки не проходят уже лет как двадцать… Хотя, что это я? Какие, нафиг, двадцать лет? Я же щегол ещё малолетний.
Короче, повезло мне уклониться и на старых рефлексах и слегка расшевелённой моторике, провести неплохую контратакующую комбинацию. Печень — наше всё. Люблю я чужую печень. Ощущать под своей ногой. А если носком ботинка… Да поднявшему на тебя правую руку…
— Не пи*ди, — сказал Грек. — Слишком здоровый он для тебя.
— Сомневаешься, так и ты сейчас схлопочешь. Я на адреналине, порву сейчас любого, кто сунется.
— Ты серьёзно его уделал? — спросил Славка.
Я кивнул. На самом деле, адреналин выпил все мои силы и меня сейчас даже Банных, мой сосед, что на два года меня младше, смог бы завалить.
— Пойду я, пацаны. Устал сегодня, — сказал я, взял сумку и побрёл к подъезду.
Глава 19
Гарпии кружили над всплывшим из глубин болота тритоном и этим тритоном был я. А из глубины болота всплывали зубастые хищные пресмыкающиеся. Тритон нырнул, уходя от одной из гарпий, упавшей на него с неба, а зубастая жаба укусила меня за левое ухо. Я проснулся в холодном поту.
Поняв, что это просто сон, я попил водички из стоящего на столе стакана. Чёртова зоология! Одноклеточные, многоклеточные, плоские черви, круглые черви… И это всё мне надо знать так, чтобы от зубов отскакивало? Зачем? Кто мне скажет, зачем мне помнить, что у амёбы, когда она ест, образуется пузырёк, называемый «вакуоль». Ну не помнил я это пятьдесят лет и зачем мне снова учить эту херню?
Я снова лёг и попытался уснуть. В голову полезли фразы из истории средних веков:
«Подходил к концу богатый событиями, бурный V век. В 476 году Западная Римская империя, охваченная восстаниями рабов и колонов, рухнула под сокрушительными ударами 'варваров». Рабство, мешавшее дальнейшему развитию хозяйства и культуры, пало.
Так закончилась история древнего мира. Началась история средних веков — история 12 столетий, продолжавшихся с конца истории древнего мира (вторая половина V века) до начала нового времени (середина XVII века).
Но, уничтожив рабство, трудовой народ не добился освобождения от гнёта. Эта книга расскажет вам, как жили и трудились народные массы в средние века. Вы узнаете, что трудящиеся ещё упорнее и мужественнее, чем в древности, боролись за свою свободу. Мощные восстания не раз охватывали целые страны. А когда нападали чужеземные захватчики, народ с оружием в руках защищал родную землю.
Какой «трудовой народ»? Какие такие трудовые массы? Какие трудящиеся? Какие восстания трудящихся масс? Не от гнёта пытался освободиться народ, а от непомерных налогов, их непомерного количества, перенаселения, отсутствия свободных земель и очевидной неэффективностью феодального хозяйства. Кушать народу было нечего, вот и бунтовали. А ещё от высоких цен на соль, торговлю которой пытались и монополизировали правители разных государств. В том числе и Российского, кстати, но это другая история.
И что мне прикажете отвечать на уроках? То что в учебнике про праведный гнев народных масс написано или так, как понимаю историю я? Да-а-а…
Причём в России во время великого голода начала семнадцатого века, вызванного сильнейшими неурожаями, произошедшими из-за скопления пепла от извержения вулкана в Испанском Перу, из-за голода и неурожаев многие помещики давали своим крестьянам вольную, чтоб их не кормить. Раньше крестьяне в таких случаях шли в монастыри, где пережидали голодный период, а в 1603 году церковники отправили их в Москву, сообщив, что царь земли монастырские отобрал. Вот и получилась смута. Так же и в Европе, охваченной секуляризацией гораздо раньше России, причиной бунтов был обычный голод и подстрекательство церковников. Я так думаю…
И где тут освобождение от гнёта, когда крестьянин испокон веку считал, что вся земля принадлежит Богу, и
