как будто он их впитал в себя от рождения. Он по делу играл самого себя, и это ему ничего не стоило.
Не помню случая, чтобы он лез в какие-либо мелочи, как мы их называем – гайки, никогда не занимался полукритикой и комбинационным структурированием, вытаскиванием отдельных решений из конкурирующих, например, проектов. Это, по его мнению (которое он, кстати, никогда не пропагандировал), являлось делом исполнителей, делом длительной взвешенной и кропотливой работы, а не скоропалительных согласовательных процедур. Он любил и считал правильным принимать проект в целом. А останавливался на том его варианте, может быть и не самом лучшем, автор которого в силу разных привходящих обстоятельств мог бы принять на себя (или которому можно было бы поручить) функции ответственного исполнителя и доведения предлагаемого до логического конца – полного его завершения: разработки рабочих чертежей, изготовления и пуска у заказчика.
В чисто организационных, в том числе, разных кадровых вопросах (представлениях, поощрениях, выдвижениях и т. п.) ему нравилось вытаскивать нужное решение таким образом, будто оно исходило бы не от него лично, а от самих участников собрания. Причем готов был заниматься сей тягомотиной сколь угодно долго, до тех пор, пока оно не декларировалось кем-либо из присутствующих в форме, ему лично желаемой.
Георгий Лукич был средним оратором, но только до тех пор, пока не начинал говорить о том, что его действительно задевало и соответствовало его взглядам, его деловой и гражданской позиции. Безупречен, даже красив, он был в полемических спорах, быстрой реакции на «некорректность» по отношению лично к нему или к тому, что он считал правильным, что проповедовал.
На одной министерской коллегии в ответ на замечание зам. министра Семенова, что затронутый вопрос не относится якобы к его (Химича) компетенции, последовала мгновенная реакция:
– Не знаю, как у вас? У нас принято говорить только то, что нужно, и по делу. – Семенов замолк до конца коллегии.
Сидим с ним у директора завода П. Р. Малофеева, который дня за три до этого лично попросил меня перегруппировать ряд заказов
и включить в них (как он мне сказал, по просьбе заводских плановиков) ряд рольганговых электродвигателей. Ранее в подобных случаях они, в рамках здравого смысла и экономии государственных средств, заказывались на условиях отгрузки прямо на монтаж, минуя Урал-машзавод, а следовательно, его план и отчетность.
Тут нужно отметить, что Химич был государственником. Для него главным в деле была совокупная общенародная эффективность, минимум общественных затрат, а не чисто ведомственная мнимая экономичность в угоду неких придуманных показателей. В данном случае просьбой плановиков как раз преследовались эти цели – включить в производственные заказы электродвигатели и тем искусственно поднять себестоимость и, соответственно, цену изготовляемого оборудования. Что при этом требовались дополнительные затраты по излишней транспортировке электродвигателей, их двойной перегрузке, хранению и переконсервации – никого не интересовало, кроме нас, конструкторов. То было время первых шагов Центра по развалу Государства путем явно надуманного насаждения в соцпрактику «рыночных» отношений.
В конце встречи Малофеев обращается к Химичу: – Кстати, а как дела с моей просьбой по включению рольганговых двигателей в производственные заказы? – Я такого указания от Вас не получал. – Как так?
– Павел Родионович, – вступаю в разговор я, – об этом Вы просили меня.
– Вот с него Вы и спрашивайте, – бросил Химич, как бы обращая внимание директора на нарушение им правил субординации и, одновременно, на глупость этой затеи, хотя сделать что-нибудь для отмены последней, конечно, не мог. Таких примеров мгновенной, острой и к месту реакции Химича на события – масса. За словом в карман он не лез.
Будучи государственником, он не любил платить своим подчиненным деньги зря. Только за дело и вне зависимости от формальных признаков, его характеризующих. Мог одному заплатить за один лист действительно инициативной разработки больше, чем другому за пять стандартных. Мог снять с работника назначенную ему премию. (Правда, пользовался такой мерой редко, по случаям явно нестандартным, например, при невыполнении работником своих обещаний и когда оно никоим образом не зависело от внешних обстоятельств, а являлось следствием собственных упущений исполнителя.) Мог при оценке вознаграждения за рацпредложение спокойно попросить автора сделать перерасчет на меньшую сумму, не объясняя, по своему правилу, почему он так считает. Разве лишь иногда добавив, что оно того, чего ты хочешь, не стоит. Естественно, надо было понимать, не стоит – не по сумме полученной от внедрения экономии, а по факти-
чески затраченному автором труду, несоответствию достигнутому уже им профессиональному уровню и по другим аналогичным причинам вполне очевидного характера. Не помню случая, когда кто-нибудь за такое самовластное решение, идущее вразрез с формально узаконенными правилами подобных расчетов, на него обижался.
Возможный ход той или иной производственной процедуры он, видимо, тщательно продумывал заранее, и потому весьма затруднительно было поставить его в тупик каким-либо «каверзным» вопросом или такого же порядка репликой. Помню единственный случай, когда он оказался не подготовленным к возможному развитию событий.
Обсуждалась одна из тем и, соответственно, кандидатуры для выдвижения на присуждение Государственной премии. В ходе беседы была названа дополнительно, к ранее намеченным и тут названным, фамилия (О.П. Соколовского) с обстоятельной аргументацией желательного включения ее в авторский состав. Химич, привыкший к доказательному парированию любых поползновений на изменение проигранного им плана действий, попал впросак и почувствовал физически себя настолько плохо, что пришлось участникам совещания просить перенести последнее на следующий день.
По тем же свойствам его души и характера, он считал недопустимым отменять принятые решения. Вернуться к пересмотру однажды им затверженного можно было лишь спустя достаточно длительный отрезок времени. Здесь, кажется, срабатывала упомянутая его чисто человеческая слабость. Мы быстро разобрались, в чем дело, и старались никогда, на стадии постановки задачи, не предлагать готовых, так сказать, полностью обкатанных решений. Он оказывался как бы ни при чем, и следовал отказ. Предлагать полагалось все с определенными сомнениями (не важно даже, если они были легко устранимыми). Химич тут моментально «заводился», становился в авторскую позицию, начинал активно защищать плюсы предлагаемого и снимать его минусы. Предложение принималось. Но если, к слову, оно котировалось на изобретение – другая черта Химича – он никому не напоминал об оформлении заявки, соавторстве. Это было ниже его достоинства. Такие «формальности» обязаны были делаться без его прямого участия, исключая подписи подготовленных документов. Не напоминал он и о дальнейшем их продвижении, расчетах эффективности, гонорарах, хотя деньги, похоже, любил, как и все мы, грешные.
Химич был не столько инженер в технике конструирования, сколько политик и дипломат. Проекты готовились его ответственными исполнителями практически самостоятельно без видимого
