Просунув руку между ног младенца и уперевшись большим пальцем ему в крестец, я стал тянуть его на себя до тех пор, пока не показались плечи. Я хорошо помнил, что делать дальше, и осторожно повернул ребенка против часовой стрелки. Затем, подцепив пальцем левый локоть, я вытянул ему всю ручку. Повернув ребенка в противоположном направлении, я проделал то же самое с его правой рукой.
Прервавшись на секунду, я перевел дух.
— Как дела? — спросил Ван Хорн по-английски.
— Пока все хорошо, но сейчас предстоит самое опасное. Извлечь ему голову. Это очень сложно, даже при наличии медицинского инструмента. Если допустить оплошность, то шанс нанести ему черепно-мозговую травму велик.
Вся сложность заключалась в том, что голова должна была медленно и непрерывно выходить из чрева матери. Об этом я хорошо помнил. Подхватив младенца снизу ладонью правой руки, я просунул ее под ним в матку и ввел средний палец ему в рот. Теперь ребенок всем телом лежал у меня на руке. Затем, положив большой палец левой руки ему на голову и зацепив указательным и безымянным его плечи, я принялся медленно, даже очень медленно, тащить младенца на себя. Чтобы ослабить напряжение матки, я прилагал такие усилия, что у меня на лбу выступили крупные капли пота.
Наконец мне удалось извлечь ребенка, но я тут же обнаружил, что он не дышит. Тело младенца было отвратительного, почти фиолетового цвета.
В попытке вернуть младенца к жизни я похлопал его ладонями, но это не помогло. Тогда, взяв у Виктории лоскут ткани и сделав из него жгутики, я очистил от слизи рот и ноздри новорожденного. По отчетливому биению сердца я определил, что ребенок еще жив.
Осторожно припав к его маленькому ротику, я сделал ему искусственное дыхание. Неожиданно ребенок сделал резкий вдох и залился пронзительным криком. О, это был гимн жизни — самый величественный на земле.
Виктория почему-то тоже заплакала. Она приняла от меня младенца, и, пока я осматривал плаценту и проверял состояние роженицы, достаточно умело держала его на руках. Теперь все позади, с облегчением подумал я.
— Мальчик, — объявил я, — если кого интересует.
Взяв у Виктории завернутого в пеленки новорожденного, Ван Хорн подошел к кровати. Я не слышал, что он сказал матери, но та вновь зарыдала.
— Все, как вы сказали, святой отец! — выкрикивала она сквозь слезы. — Все, как вы обещали.
Положив дитя рядом с матерью, Ван Хорн открыл окна и с победоносным видом вышел на террасу. С улицы в спальню донеслись восторженные крики толпы.
Больше я здесь был не нужен. Теперь можно обойтись и без меня. Я поднялся и, подойдя к двери, открыл ее. На пороге стоял Морено, позади которого толпились женщины. Затолкав меня обратно в комнату, они произнесли много слов благодарности, что было вполне естественно. Вскоре я их все же покинул и, пройдя по коридору, вошел в свой номер.
Боже, как я устал! Никогда в жизни я не чувствовал себя таким уставшим и одновременно счастливым. Впервые я подарил жизнь человеку, а не отобрал ее. От нахлынувших чувств я ничего не соображал.
Завалившись на кровать, я уставился в потолок. Дверь в комнату отворилась, и вошла Виктория. Присев рядом, она своими нежными пальчиками принялась поочередно разглаживать морщинки на моем лбу. От ее ласковых прикосновений я сразу провалился в сон.
Глава 12
Проснувшись в полной темноте, я услышал музыку. Судя по доносившимся до меня звукам, играли на гитарах и мараках, кто-то негромко пел. Свесив с кровати ноги, я нашел спички и зажег лампу. Виктории в комнате не было. Мои ботинки валялись на кровати в ногах. Скинув их на пол, я поднялся и направился к стоявшему в углу умывальнику. Склонившись над тазом, я опрокинул кувшин с водой себе на голову.
Мне сразу же стало намного лучше. Прихватив полотенце и открыв окно, я, с удовольствием вдыхая прохладный ночной воздух и вытирая голову полотенцем, шагнул на террасу. На противоположной стороне улицы, куда доходил свет из окон гостиницы, я увидел сидящих на бордюрном камне Викторию и Начиту.
— Виктория! — нежно позвал я.
Она подняла голову.
— Почему ты ушла? Иди ко мне.
Ее побледневшее лицо ничего не выражало.
— Это запрещено, сеньор, — ответил за нее Начита.
— Какого черта? — возмутился я. — Подожди, я сейчас к вам спущусь.
Отыскав свежую рубашку и едва натянув ее на себя, я кинулся вниз по лестнице. Не заглядывая в бар, я выскочил на улицу и чуть было не угодил под копыта лошадей. Чтобы не сбить меня, двое всадников резко натянули поводья.
Увидев меня выбегающим из дверей гостиницы, Виктория и Начита поднялись. Я схватил девушку за руки.
— В чем дело? — спросил я.
— Ее попросили покинуть гостиницу, сеньор, — ответил индеец.
— Чепуха какая-то, — сказал я.
— В Мойяде еще не так плохо, — заметил Начита, подернув плечами. — Я знаю места, где индейцам, особенно из племени яаки, вообще запрещено появляться в черте города.
Ублюдки, а сами вовсю веселятся, подумал я. Спешившись на противоположной стороне улицы, оба всадника уставились на нас. В одном из них я распознал Юрадо, второй был мне незнаком. Пробормотав пару фраз, Юрадо расхохотался. Затем оба повернулись и, поднявшись по ступенькам, скрылись внутри, плотно затворив за собой дверь.
На улице было совсем тихо, если не считать долетавших из гостиницы приглушенных звуков музыки. От моей былой усталости не осталось и следа. Ничего, кроме печальной злобы и досады на человечество, в эту минуту я не испытывал. И понятно почему.
Взяв руки Виктории, я коснулся их губами и произнес:
— Ждите меня здесь. Я только захвачу пиджак, и мы вместе отправимся на вашу стоянку.
Войдя в холл, я увидел, что дверь бара открыта. Проходя мимо нее, я услышал голос Ван Хорна:
— Киф, заходите.
Остановившись в дверях, я увидел в баре столпотворение. Почти все мужчины поселка собрались здесь. Многие из них были уже под градусом. В углу четверо местных с полной отдачей играли на музыкальных инструментах.
Ван Хорн и Янош сидели за столиком, вплотную придвинутом к барной стойке. Венгр поднял стакан.
— За нашего героя! — воскликнул он. — Присоединяйтесь к нам, сэр. Я настаиваю.
Я подошел к ним. За столиком за моей спиной сидел Юрадо со своим приятелем. Полупьяный Морено обносил посетителей бесплатной выпивкой.
— Вы чем-то недовольны, Киф. Что произошло? — взглянув на меня, промолвил Ван Хорн.
— Пока я спал, Викторию выгнали из гостиницы.
Ван Хорн пожал плечами.
— Таковы обычаи в этой стране. Образ жизни она выбрала себе сама, Киф. Обычно мексиканцы не выносят индейцев.
— И особенно племени яаки, — вставил Янош. — Они очень жестокие, Киф. Когда я служил в экспедиционном отряде у федералов, там был полковник Куберо. Так он создал себе гарем из пяти женщин этого племени. Вот это были женщины! Насколько я помню, самой старшей из них было всего пятнадцать. За каждую полковник заплатил по сто песо.
